Я пригласила Ноаха к нам, познакомила с Наташей и под каким-то предлогом отлучилась. Был теплый осенний день, по деревьям парка носились растолстевшие белки. Желуди сыпались на дорожку. Когда я вернулась через полтора часа, я застала Ноаха одного. На столе перед ним лежал учебник и блокнот, в котором он рисовал арабский алфавит.
– Я так понимаю, что главное – выучить алфавит, а дальше – пойдет как по маслу! – сказал он мне задумчиво.
Я спросила, где Наташа.
Он не знал.
– О! Только что тут сидела! – сказал он и показал на пустое кресло.
В общем, у Наташи появился этот Антон. Наташа познакомилась с ним в русском магазине.
В первый раз я увидела его, когда мы с ней поехали на рынок. У входа ее кто-то окликнул, это и был Антон. На нем был темно-зеленый костюм, галстук, в руках он держал баптистские буклеты. Он протянул нам по экземпляру:
– Заходите завтра с Натальей! Будет интересное обсуждение последней речи Буша. Вы, конечно, в курсе?
– Нет, – говорю, – еще не ознакомилась.
– Буш во время поездки в Англию нехорошо выразился.
Тут я, конечно, заинтересовалась.
– Как именно?
– Буш сказал, что баптисты и мусульмане верят в одного Бога! Мы в общине пишем письмо протеста. Баптисты всей Америки оскорблены!
– А мусульмане?
Он посмотрел на меня с недоумением:
– В каком смысле – мусульмане?
– Мусульмане не оскорблены?
– Вы что, сочувствуете мусульманам?
– Нет, – говорю, – я не сочувствую никому. Но справедливости ради…
Мы купили всего понемногу: фруктов, овощей, сыра, два фунта креветок и поехали домой. В метро я потихоньку опустила приглашение в урну.
Наташа по-прежнему возилась с нашей дочерью, но прежней Наташи не стало. Она вдруг задумывалась и, отряхнув длинную юбку, уходила на балкон. Там она стояла и печально смотрела вдаль. Ветер с парковки трепал ее длинные белые волосы. Перспективу венчал двадцатиэтажный жилой дом, на балконах сидели парочки.
Где-то они с Антоном встречались. Наташа заплетала волосы в косу и шла к зеркалу посмотреть. Ее стоптанные коричневые туфли стояли у двери, светясь от гуталина. Как-то, когда она ушла, я рассмотрела жестяную банку. Может быть, она взяла ее с собой для веса, неудобно было сдавать в багаж полупустой чемодан. Я открыла крышку, и мне вдруг представился этот мир, из которого она пришла. Пруст вот макал в чай бисквитное печенье, но мы родом из другой прозы. Родом Наташа была из села под Алма-Атой. Фотография семьи лежала на тумбочке у ее кровати. На облупленном крыльце, рядом с двумя девочками – одной смуглой с азиатскими глазами, другой постарше, беловолосой, зеленоглазой, – стояла, положив им руки на плечи, крупная казахская женщина в цветастом платье. Это была Наташина мать Гульнара. За их спинами, ступенькой выше, стоял худой казахский мужчина в темном костюме. Костюм был ему велик и обвисал в плечах. Это был отец Наташи, Адилет. Он работал техником-осветителем на казахской киностудии. Мысленно я проникла в сени, где на длинной скамье спали шерстяные свитера, пальто, шапки. Их иногда выносили на солнце, чтоб не съела моль. Дальше была кухня, устеленная половиками, потом две маленькие комнатушки, родительская и их с младшей сестренкой. Но зато вокруг дома, со всех четырех сторон, желтели поля, зеленели луга, где можно было бежать весь день, но так и не добежать до вон той голубой горы на склоне неба.
