Сначала у них с Антоном все шло нормально. Наташа возвращалась с прогулок веселая, глаза ее зеленели.
– А ну, как тут мои девчонки? Что поделывали интересного?
Мой отчет был прост:
– Смотрели телевизор. А ты?
– А я наблюдала канадских гусей на стадионе. Они щипали траву.
– Ну?
– Я всегда считала, что она искусственная.
При чем здесь гуси, гадала я.
Второй раз я увидела Антона в церкви на Рождество. Наташа пела в хоре. Она, собственно, и ходила в церковь, чтобы петь. Пела она очень хорошо. У нее было глубокое сопрано, и голос ее выделялся на фоне других голосов. В какой-то момент я оглянулась и заметила Антона. Он стоял у колонны, скрестив руки на груди. Темные вьющиеся волосы, загадочная улыбка.
Наверное, когда мы молоды, мы не знаем того, что есть, а знаем только то, что хотим знать. Их роман кончился весной. Наташа в двух предложениях изложила мне свои взгляды на отношения между мужчиной и женщиной:
– Парень должен быть первым. У моих родителей папа год ухаживал за мамой, приносил ей на каждый праздник цветы и консервы.Когда Рон спросил, нельзя ли у нас временно пожить, я забеспокоилась. После того как умер старый литовец-хозяин, нашим домом владели два его сына. Назовем их Томас и Витас, тем более что так их и звали. Братья жили в нашем доме. Младший Томас продавал через Интернет китайскую обувь и громко пил в комнате выписанных из Литвы рабочих. Томас был добродушным бездельником, с ним у нас не было проблем. Проблемы были со вторым братом, недоучившимся юристом. Витас соколом высматривал незаконных гостей-постояльцев и выдворял их из дома. К счастью, у Витаса случались запои, и тогда он на короткий срок превращался в хорошего парня. Срок был совсем короткий, полторы-две недели, после которых у него начинался третий, темный период, или, по-простому говоря, белая горячка. Тогда Витас бушевал, бил штангой стены, однажды запустил в прохожего утюгом.
Я проверила, оказалось, у Витаса был как раз промежуточный догорячечный период. Мы выпили с ним по стакану вина, и он даже вызвался помочь перевезти Рона. Это было очень кстати, потому что Рон находился в состоянии войны со своим соседом по квартире. Переезд мог незаметно перейти в драку. Вид литовца с налитыми кровью глазами был более чем кстати.
С собой Рон ввез в квартиру книжный шкаф, шесть ящиков поэзии и сумку с вещами. Он расставил книги на полки и стал неторопливо сдувать с них пыль. Потом обернулся к нам:
– Вчера ночью голос меня допрашивал: ты знаешь, кто я? Знаешь?
Мы подняли головы:
– Ну а ты?
– Я знал, но ничего ему не сказал.
– И кто ж это был?
– Харт Крейн, – сказал Рон и, вытащив из кармана черный блокнот, что-то в нем записал.
