И вот я уже стою навытяжку перед начальником ЖЭКа и лепечу легенду о том, что с детства мечтала жить в колыбели революции. На стене, за спиной Марата Григорьевича, висело два плаката. На одном было написано: «Проводим в жизнь решения партии!», на другом, изображающем пьяного, идущего под руку с молодым дружинником: «Пройдемте, товарищ!» Общая побудительная форма высказываний говорила о характере сидящего за столом человека. Я поняла, что имею дело с начальником, предпочитающим командному стилю намек и убеждение. Меж тем на лице Марата Григорьевича читалось полное равнодушие к моим речам. У него был узкий лоб и маленькие круглые глаза, которые он, слушая меня, прикрывал рукой. Когда я протянула ему конверт, Марат Григорьевич их инстинктивно открыл:
– Есть такое мнение, что принимаем, – сказал он, пряча конверт в ящик стола и поворачивая ключ.
Мы вышли в просторный двор, по которому с криками носилась детвора. Когда Марат Григорьевич надел шляпу, в нем появилось что-то от поэта.
– Листья начинают падать… – сказал он, задумчиво поглядев вверх.
– Да, красиво! – согласилась я.
Он перевел на меня усталый взгляд:
– Надо мешки выбивать из гороно. Писать, добиваться. Если сейчас не сделать, уйдут мешки! Сможешь написать такое письмо?
Я сказала, что смогу, и он подозвал какого-то парня.
– Валерий, хорошо бы показать ей фронт работ.
– Понял, – сказал Валерий и хотел уйти.
Марат Григорьевич поймал его за рукав:
– Мне опять звонили из сто седьмой, жаловались.
– Так я же ходил, Григорич! Там, видно, опять забилось.
– Опять, не опять! Надо бы посмотреть! У тебя Бодлер есть?
– Имеется, – сказал Валерий и продолжал стоять, косо опираясь плечом о дерево. Его длинные руки висели как плети. Когда он удалился, мы смотрели ему вслед. Шел Валерий тоже немного вбок. Прямая линия явно была не его мотивом. Марат Григорьевич протер узкий лоб платком и вернулся к прерванному разговору.
– В общем, в следующий понедельник. Поняла?
– Поняла, – отвечала я в тон. – А можно спросить?
– Что еще? – насторожился он.
– А зачем вам Бодлер?
– Хочешь все знать?
– Да.
– Бодлер – это вантуз. У нас так называют в народе. Петру Петровичу большой от меня привет!
Он утомился, фраза оказалась слишком длинной.Мы с Витей написали два письма: одно – в жилищное управление насчет мешков, второе в Нью-Йорк. В последнем мы, соблюдая осторожность, сообщали Андрею, что сбылись наши давнишние мечты, мы обосновались в Ленинграде, в самом красивом городе в мире, подумываем о том, чтобы продолжить учебу, а пока что, желая поддержать себя материально, пошли работать дворниками.
Два ящика с мешками поступили в распоряжение конторы с удивительной быстротой. Пряча их в кладовое помещение, Марат Григорьевич одобрительно крякнул. Мне выдали рабочие перчатки и табель уборки подъездов. В некоторых подъездах в последнем лестничном пролете была тринадцатая ступенька. Она-то и казалась самой тяжелой. Из-за белых ночей дни были безразмерными. Вечерами заметней была дурная прямоугольность окружающего нас пространства.
«В Петербурге жить, словно спать в гробу», – говорил Витя, натягивая одеяло на голову.
