Египет отошел вдаль. Снова белые подушки, широкое, разостланное на две кровати, одеяло.
Мягкий, но слишком красный свет надоедлив. Хочется опять в кабинет, где все белее и проще.
В кабинете садится перед письменным столом и, закинув обе руки за голову, начинает свистеть. Это тоже можно делать только без мамы, потому что она сейчас же бьет его пальцем по губам и говорит, что свистят только уличные мальчишки.
— А твой папа — статский советник. Ему не нужно уличных мальчишек. Хочешь, я отдам тебя прачке?
Лялик вспоминает какой-то знакомый мотив и старается воспроизвести его со всей точностью. Кажется, выходит хорошо, но все-таки скоро надоедает.
Идет к книжной этажерке и читает надписи на корешках. Книги всякие: толстые, тонкие, в переплетах и в простых бумагах, — зеленых, серых и желтых. Вон та толстая, кожаная, которая стоит в верхнем углу — библия. Ее тоже, в числе многих других, не дают читать Лялику, но он не берет ее и сам. В другой, тоненькой, написано все тоже самое, но короче и гораздо понятнее.
На самой верхней полке, так высоко, что ее можно достать только забравшись на стул, стоит толстая зеленая книга без переплета, с треснувшим вдоль корешком. Папа называет ее „медицинская“, и на ней лежит самый строгий запрет. Поэтому Лялик смотрит ее каждый вечер, когда никого нет дома.
Там много картинок, черных и раскрашенных. Сначала все скучное: черепа, кости, какие-то чертежи, в которых ничего нельзя понять. Потом мясо, кишки. Когда-то Лялик досматривал книгу только до этого места, а потом ставил ее обратно на полку, потому что делалось скучно, но недавно, уже много времени спустя после маминых именин, заглянул в конец и нашел там самое интересное. И когда смотрел, сердце у него билось учащенно, а кровь приливала к вискам.
Там, в конце, было нарисовано в самых разнообразных видах как раз то, что скрывают во всех других книжках и о чем нельзя говорить Когда Лялик в первый раз смотрел на все это, перед ним открывалось что-то новое и жуткое, и было так же страшно, как в темном и молчаливом церковном алтаре, куда однажды взял его с собою отец Яков.
В книге Лялик нашел тайну мужчины и женщины и тайну рождения, — и в конце концов только подтвердил этим то, о чем догадывался и что подозревал уже раньше. Нарисованное казалось ему безобразным, но это было жгуче интересно и потому привлекательно.
Когда страх прошел, Лялик показал картинки Насте, горничной. Настя унесла книгу в кухню и там много смеялись. Лялик начал подозревать, что это совсем не страшно, а, должно быть, только интересно и весело. Ведь когда в кухне говорили об этих вещах, то всегда громко хохотали или сдержанно хихикали, сверкали расширившимися зрачками, а кучер обнимал Петровну и мял ей груди.
Лялик подставил к этажерке стул, потянулся было за зеленой книгой с лопнувшим корешком, но раздумал и спрыгнул на пол. Ведь там все старое. Приятно все-таки смотреть, потому что разгораются щеки и бьется сердце, но лучше и еще интереснее будет пойти в кухню и слушать. Теперь можно уже помириться с кучером.
В гостиной насторожилась темнота. Там что-то крадется и шепчет, бьются невидимые крылья, мелькают точки. Загадочно блестит неведомо откуда пришедшим светом край золоченой рамы.
Лялик подходит к темным дверям, крепко сжимает кулаки и всматривается. Вот, темнота еще сгустится, создастся из нее что-то большое и сильное, надвинется на Лялика и раздавит.
Он рысью бежит через кабинет, через спальню, ощупью пробирается по своей комнате, натыкается на коленкоровую перегородку. Потом распахивает дверь и бежит в кухню по узкому, едва освещенному отраженным из кухни светом, коридору, все еще преследуемый по пятам темнотою и ужасом.
— А, барчук!
Кучер говорил ласково и улыбается, и Лялик чувствует, что уже не может на него сердиться. Смотрит приветливо на его полное, бородатое, слегка обрюзгшее лицо. У кучера болтается в ухе серебряная серьга. Лялик тянет его легонько за эту серьгу:
— Вот тебе за то, что не прокатил...
— Для вас же, барчук... Барыня завсегда ругается. Потом в угол бы вас поставили...
Петровна возится у русской печки, к которой плотно примкнула неширокая черная плита, ставит самовар. В помятой трубе гудит пламя и сквозь маленькую проржавевшую дырочку видно, как летят одна за другой яркие искры. Настя шьет, бойко помахивая рукой с медным наперстком. Светло, весело.
Кучер осторожно отстраняет свое ухо, которое натеребил Лялик.
— Соскучились, барчук? Известно... Дом большой, темный. Как молодому не соскучиться? — Вдруг меняет тон и подмигивает. — А ведь маменька-то не велит на кухню ходить.
Лялик надувает губы.
— Ну, и пускай ее. А я хожу... Знаешь, я там черного таракана раздавил. Так из него все внутренности и выскочили. Огромный.
— Черных тараканов не надо давить! — меланхолически замечает Петровна, отходя от самовара и присаживаясь к столу, за которым сидит кучер. — Они — к счастью...
Лялик этому не верит.
— Вот еще, какие глупости! Это только в деревнях так думают.
— Нет, уже это верно.
— А я говорю, что неверно. Я в книге читал. Там не врут. Книги умные люди пишут.