Не дожидаясь Насти, сам берет лампу, — маленькую, похожую на ночник, — и переходит к себе в комнату. По дороге выхватываются из темноты закругленные углы мягкой мебели, поверхность полированного столика, кожаная, с бронзовыми украшениями, крышка альбома. Все вспыхивает нервным светом на короткое мгновение и, мигая, опять прячется в сонном и загадочном однообразии.
Большая лампа, в кабинете, уже погашена. И теперь самая светлая комната, не считая спальной, где все еще рдеет своим красным огнем лампада, — это комната Лялика. Маленькая, стиснутая перегородкой. Здесь его кровать, столик для игры, — с Андреем Иванычем Лялик занимается в кабинете, — низенькая этажерка, на которой навалены книжки, пустые коробки, обрывки бумаги. Кровать деревянная, короткая, какие бывают у маленьких детей, и это очень неприятно, но к Рождеству обещают подарить новую кровать.
Лялик раздевается, быстро ныряет под одеяло. Если бы мама была дома, то теперь нужно было бы встать в кровати на колени и читать вслух „Отче наш“ и вечернюю молитву. А утром, когда так холодно, пасмурно и не хочется подыматься с постели, нужно читать „К тебе, Владыко, человеколюбче...“, но уже шепотом, потому что тогда папа еще спит и его нельзя будить.
В постели как-то неудобно. Подушка лежит криво и одеяло не расправляется. После долгих хлопот Лялик натягивает его до подбородка, лежит на спине и смотрит в потолок.
Потолок здесь не штукатуренный, а просто деревянный, оклеенный блестящей белой бумагой. От времени на этой бумаге появились желтые узоры и линии, в которых можно отыскать очень любопытные фигуры. Там, в самом углу, одногорбый верблюд, а поближе — старое лицо с таким же загнутым книзу носом, как у покойной бабушки. Над тем местом, где стоит лампочка, отражается светлый, слегка сплюснутый кружок, перегороженный пополам более темной черточкой. Лялику часто очень хочется понять, отчего получается эта черточка.
Теперь мысли тоже развлекаются светлым кружком, потом крючковатым бабушкиным носом. На этом носу села темная бородавка, которой раньше не было. Бородавка шевелится, ползет. Ага, это клоп. Вот, он упадет с потолка и будет кусать всю ночь.
Хочется позвать Настю и сказать ей, чтобы она раздавила клопа длинной ручкой от половой щетки. И вообще, веселее засыпать когда близко, за перегородкой, ворочается и вздыхает другой человек. Но Лялик чувствует, что, если позовет теперь горничную, то случится еще что-то и потому молчит.
Приближаются воспоминания и образы, которые на время прятались куда-то далеко, словно уходили за ширмы. Жирная, мягкая грудь Петровны, которую целовал кучер. Потом еще... Лялик представляет себе всю, известную ему, человеческую наготу в самых разнообразных, перепутанных картинах.
Фантазия постепенно разгорается, образы делаются все ярче. Они почти совсем живы, — но вдруг все рассыпается, и опять ровно горит тусклая лампочка и кривляется в углу одногорбый верблюд.
Во рту пересыхает. Лялик проводит кончиком языка по губам, плотнее кутается в одеяло и опять строит, строит. Думает, что вышло бы, если бы раздеть всех знакомых. Видит перед собою целую вереницу женщин, — молодых, старых, худых, толстых. И все они совсем наги, и на ходу у них трясутся большие животы и отвислые груди. Они стыдятся и отворачиваются от Лялика, стараются скрыть самое тайное, что есть в их теле. Но Лялик силен, как волшебник, он им приказывает и они повинуются. Бегут нагие, открытые, падают на спину, нагромождают тела на тела.
Что-то скрипнуло в соседней комнате, — и чувство, вызванное нагими женщинами, смешивается со страхом. Вот они уже потускнели, скрылись.
Мозг устал. Не хочет работать. И Лялик мысленно убеждает самого себя:
— Нужно спать.
Иногда бывают страшные сны: темные пропасти, разбойники, или когда падаешь с высокой башни. Но это редко. Пугают не сны, а тот момент, когда засыпаешь. Это почему-то очень страшно и Лялик иногда подолгу лежит в полумраке с широко открытыми глазами, расправляя слипающиеся веки пальцами, чтобы только не уснуть.
Этот новый страх пришел к нему совсем недавно, и не уходит, а все укрепляется. Кажется, что если уснешь, то уже никак нельзя будет проснуться. Лялик даже почти видит свой страх: большой, круглый, холодный и мягкий, с одним глазом, который никогда не мигает. Вместе с дремотой одноглазый страх подходит все ближе, смотрит и не мигает. Если уснешь, он навалится — холодный, мягкий — и задушит.
Лялик даже жаловался маме, хотя он очень редко говорит о том, что делается внутри него. Мама сердилась.
— Всегда разные глупости... Ты ленишься на ночь молиться, и Боженька тебя наказывает.
Лялик слышал тут какую-то неправду, но все-таки пробовал молиться усерднее. Страх не уходил.
Вот и сейчас уже караулит, подкатывается. Может быть, когда в доме никого нет, то он показывается совсем. Сядет сначала тут, на полу, посреди комнаты. Он безногий и катается, как шар. Тогда Лялик умрет.
А вызванные образы все таки не уходят далеко, прячутся, как за ширмы, и часто выглядывают. Но благодаря им, страх только сгущается, холодеет.