Мастер художественной татуировки Дино Паолино, томный итальянский юноша, словно сошедший с полотен Караваджо, как увидел Катерину, потерял дар речи. Хотя, казалось бы, в этом городе–улье манекенного искусства мог бы уже и насмотреться. Немалых трудов Катерине стоило объяснить мастеру наколок, что от него требуется перенести клеймо с кукольной шейки на ее, Катеринину. Он развернул перед ней целый каталог бабочек, стрекозок, ангелочков и прочей летучей живности. Но Катерина упорно стучала ногтем в невыразительный торговый знак «чего–то–там–ентертеймент», коим была проштампована шея куколки.
— Если вы, синьорина, решили себя изуродовать — пожалуйста. Я только хочу предложить, чтобы это уродство было видно только в ультрафиолетовом свете. Есть такие краски.
Катерина подумала, что это даже забавно. И ретушерам с ее фотографиями будет меньше возни. Дино принялся за работу, а когда закончил, проводил ее до дома. Они продолжили вечер в постели, несмотря на то, что шея у Катерины горела.
Здесь, в Младосибирске, ни у кого не было ультрафиолетовой лампы. И не было Дино, который так влюбился, что носил ей продукты из лавки, готовил неаполитанские пиццы и натирал паркет.
Когда до нее дошло, чего ждут в ОВИРе, она обозлилась и нашла гениальное решение проблемы. Семейство Левитиных собиралось подавать документы на выезд в Израиль, а у Израиля с Италией безвизовый режим. К тому же, в Израиле Мишка, первая, незабытая любовь.
Свадебное платье от Валентино ей привез Дино. Костюм жениха прибыл из Москвы, но тоже был от кутюр. Вместе с Дино явились несколько журналистов миланской желтой прессы. Еще бы! Катя — Клон выходит замуж! В местных журналистах тоже дефицита не было. «Сибирская принцесса выбала школьного друга». «Как жениться на двойнике Фурдак». «После успеха на подиумах Милана королева красоты возвращается к любимому».
На тщательно спланированном банкете гости рассаживались строго в соответствии с именными табличками. Родители невесты сидели рядом с дирижером популярного джазового оркестра, которого для безработного саксофониста Порохова притащил из Москвы Степан Орлов. К старшим Левитиным подсадили инспектора таможни. Среди всего этого великолепия зияли пустотой два места. Таблички у пустых тарелок гласили: «Таисия Фрид» и «Роман Лазарский». Но после второго тоста вышколенные официанты унесли стулья и приборы, убрали таблички, пустота заполнилась и больше не бросалась в глаза.
Тая, конечно, хотела пойти на свадьбу. Но Роман отрезал: «Не наш уровень».
Дело было не в уровне, а в том, что Роман не хотел встречаться с Орловым. Не мог он забыть, как гипюровый продюсер попер его, Лазарского, из собственного кабинета. Обида не шла у него с души. Впрочем, она забылась, когда Лазарский вернулся в Москву, бросив почти готовую постановку «Мастера и Маргариты».
На первой же тусовке Роман со Степаном пришли к согласию, и нашли точки соприкосновения. Могущественный отец Лазарского все еще руководил творческим обьединением на Мосфильме. Когда чудом открылась вакансия в Госкино, папа сделал невозможное — уткнул сына в теплое место.
Наступил Йом Кипур. День, когда евреи постятся, не носят кожаной обуви, не нюхают благовоний и проводят время в молитве. В этот день не ездят машины, не работают радио и телевидение, и невозможно получить наличные в банковском автомате. Луна уже приобрела выпуклые формы, она уже беременна праздником Суккот, который наступит в полнолуние, как и полагается большому еврейскому празднику. А именно — четырнадцатого дня месяца тишрея. Воздух чист без автомобильных выхлопов, место машин на улицах занимают велосипедисты. Мы с Бонни выходим на прогулку. Поститься мы не постимся, но я вышагиваю в резиновых сабо, а Бонни — босиком. Нюхаем мы друг друга, что не назовешь благовонием даже с натяжкой. Навстречу нам идет Булгаковед. Он тоже в резиновых шлепанцах, в белых штанах и рубахе и белой же ермолке. Чистый ангел!
Я решаюсь с ним заговорить. Мол, простите, подслушал вашу статью, или что вы там диктовали. Интересуюсь данным вопросом. Он называет мне адрес и приглашает в гости завтра вечером, на исходе Судного Дня.
Мы с Бонни идем на пустырь, туда, где высится шестерка вашингтонских пальм. Здесь я, наконец, понимаю Дедамоню и Бабариву. Здесь небо выше, а звезды ближе. Здесь даже ночью чувствуешь ушедшее солнце. Здесь щебечут птицы и стрекочут цикады. Здесь Бонни носится, радостный, сорвавшись с поводка.
Здесь я понимаю, как буду рисовать псевдофильм «Мастер и Маргарита».
