Они бы еще пожелали приятного млекопитания! Нет, это не Рио–де–Жанейро. То есть, не Милан. Жара, как в преисподней. Несмотря на жару, ручную кладь и по два чемодана на брата, Борька умудряется не выпускать ее из потных объятий. Дорвался. И тут еще — нате вам, какие–то местечковые журналисты.
Вообще, Борька как–то слишком серьезно воспринимает их брак. Наутро после свадьбы она гуляла по городу с Дино Паолино. Борька с ними не пошел, зато потом устроил сцену ревности. А они даже не целовались, ничего такого! Итальяшечка ехал из Милана в их глухомань, пер коробку с платьем, все эти дни был предоставлен сам себе. Ходил, срисовывал деревянные узоры–разговоры с резных наличников сохранившихся в центре города бревенчатых домов, чтобы применить эти орнаменты в работе.
Со Степаном Орловым и вовсе попрощались по телефону. Он позвонил сообщить, что отец принят в джаз–оркестр, и родители могут на законных основаниях переехать в Москву.
До самого отъезда она жила у Левитиных. Кроме родителей, у Борьки оказалась еще старая бабка, которая ее, Катерину, Барби — Эйнштейна, королеву красоты и большую умницу, называла не иначе, как «ашиксэ». Точно так же она прокомментировала и портрет Фелишии, попавшийся ей в журнале.
Больше всего на свете Катерина боялась, что и на Земле Обетованной придется жить впятером в одной квартире. Она надеялась воспользоваться израильским паспортом и безвизовым режимом как можно скорее, через несколько недель. А там — замотаться по делам в Милане навсегда. Вид на жительство и рабочая виза у нее есть. Она просто физически ощущала, как день ото дня тропа, протоптанная ею по миланским подиумам, зарастает. И не трын–травой, а молодыми, наглыми длинноногими девахами со всего мира.
И еще Катерина пыталась ответить себе самой на вопрос — ради Милана она вышла за Борю, или все–таки ради Мишки. Ей не терпелось увидеть его, вспомнить свою любовь, очиститься в ее тепле от скверны последних лет.
Последние годы она мстила всему миру за свои детские прыщи и жирный живот. Но никто, ни ее родители, ни Борькины, не заподозрили, что чистая душа справедливой отличницы умерла. Она продолжала, как учили, жить для других. Половину денег, заработанных в Милане, вбухала в свадьбу, половину отдала родителям на квартиру в Москве. Нежно ухаживала за Борькиной бабушкой, пропуская «ашиксэ» мимо ушей. Как проклятая, со всем семейством упаковывала контейнеры всякой дрянью, которая не стоит того, чтобы тащить ее сначала на поезде, а потом на корабле, за тридевять земель. Один бог видит, как ей хотелось послать все это к чертовой матери!
В аэропорту их встречал, конечно, Натик с подружкой. Подружка при виде Катерины как–то напряглась. Сама–то она была невзрачная, с красным пятном от скрипки на шее, — вечным засосом великого музыкального искусства.
Расположились, естественно, у Ломброзо. Изабелла Евсеевна, стройная, помолодевшая, с ребенком на руках, тоже напряглась, заметив, как ее благоверный любезничает с гостьей по–итальянски. К вечеру приехали Мишка с Талилой. Талила, как ни странно, Катерине понравилась. Невысокая, с тяжеловатым задом, но с тонкой талией и изящными ногами, она излучала женскую силу и уверенность в себе. Черной гривой волос, затягивающим зеленым взором она походила скорее на цыганку, чем на еврейку. Она, единственная из женщин равнодушно прореагировал на появление Катерины. Той даже обидно стало. И за себя, и за Мишку.
Мишка возмужал, даже вырос. В десятом классе он был ниже Катерины, а теперь сравнялся с ней ростом. Глаза все те же, любимые, знакомые с малолетства. А вот скулы, шея — как у мужика. Щетина. Надо же…
Но Мишка, осторожно поздоровавшись с Катериной, крепко обнялся с Борькой. Потом они сели за столик под дубом, и Мишка принялся обмениваться опытом абсорбции. Катерина не слушала ни про «корзину», ни про квартирные, ни про ульпан. Вовсе она не собиралась тут впитываться в среду. Вот бы сбежать в Милан с Мишкой! А не получится с Мишкой — тут есть отличный итальянский папик, не старый, способный к деторождению.
И вновь, как и в прошлом году, на исходе Судного Дня мы сидим с Булгаковедом у него на балконе. Уже год, как мы работаем над сценарием фильма. В полтора часа умять роман невозможно. И даже три часа двухсерийного фильма тут не подходят. Мы решили написать сценарий на семь часовых серий. Это будет вариант многосерийного телевизионного фильма. Кинематографический вариант займет три с половиной часа. Если честно, я не верю, что мой фильм когда–нибудь увидит свет.
Многие эпизоды фильма будут снабжены тем, что я называю «титры для умных». Например, в первой сцене, отображающей порядок появления членов свиты Воланда в нашем мире, когда вода отделяется от суши и рождаются два демона, они будут подписаны «морское чудище Левиафан» и «земное чудище Бегемот». Титры будут даны как бы дымком по небу.
Сценарий готов примерно наполовину. Булгаковед, тем не менее, не устает отговаривать меня от моего замысла. Но пока до его осуществления очень далеко.
