Анекдот этот всегда приводили во славу петровских солдат. Никто не отмечал, что и поляк, и датчанин выглядели человечнее, противясь королевской прихоти, вели себя нормально.
Русский царь предстает как деспот, у него психология крепостника…
Профессор поднял руку, как в классе.
— Психология! Это его не оправдывает. Он у вас, бедняжка, продукт своего времени, пленник обычаев. С него, выходит, взятки гладки. Дорогой вы наш, Виталий Викентьевич, так не пойдет, нравственные законы существуют неизменными издавна. Петр с детства знал Нагорную проповедь и главную ее заповедь — не убий! Тем не менее убивал. Сына родного убил. Это как, по–вашему?
Кривобокая фигурка Молочкова виновато поникла, словно тяжесть пригнула его.
— Не оправдываю, не оправдываю, — пробормотал он чуть не со всхлипом. — Чего уж тут…
Но вдруг вскочил, зашагал раздраженно.
— Все одно и то же. Знать не хотят, как было. А вы вникните. Вы себя на его место поставьте и тогда судите. Почему специалисты–историки разные мнения имеют? Нет, господа хорошие, не так все просто. Одни царевича изображают страдальцем за Русь, замученную петровскими реформами. Алексей–де не согласен был, он сторонник постепенного развития, он обещал, что, придя к власти, восстановит лучшие традиции, вернет прежние обычаи, ходите снова с бородами. Другие и того пуще, видят в нем ненавистника Петра, непотребный сын, готовый разрушить и Петербург, и Петергоф, все построенное отцом, всех его сподвижников выгнать, с корнем вырвать все отцовские начала. Есть мнение, что Алексей не сам по себе был опасен, а как знамя тех, кто шел за ним, ревнителей другого пути России. Часто считают историю с Алексеем величайшей трагедией Петра. И одновременно его подвигом. Что может быть выше — принести в жертву Отечеству родного сына! Винят за то, что он не терпел сына, так ведь и сын не терпел отца, желал ему смерти. Петру не так опасен был Алексей, как его окружение. Оно выпестовало взгляды царевича, оно стало серьезной угрозой делу Петра. Сам Алексей был щитом, за которым укрывались Кикин, Лопухин, Игнатьев, Афанасьев — непримиримая оппозиция, а за ними угадывалось и большее: стремление вернуться на теплую лежанку, в ленивую дрему боярской жизни.
