Слуги Меншикова были разодеты куда шикарнее царя. Когда Петр появлялся во дворце князя в своих чиненых башмаках с медными пряжками, в кафтане из грубого сукна, уже порядочно потертом, чулки штопаные, треугольная фетровая шляпа, — его вид никак не вязался с пышностью княжеских покоев.
— Мне шиковать не из чего, — говорил он. — Жалованье у меня небольшое, а за государственные доходы я отчитываюсь Господу Богу, тратить на себя не могу.
Пышность Меншикова была все же азиатской, слепящей глаза. Не сравнить ее было с утонченным вкусом шереметевского дома, где собирались ученые люди столицы на вечерние собрания. Убранством и просвещенным весельем отличался дом Кантемиров, там блистала его молодая жена, первая красавица города. У Меншикова на высоких спинках кресел был выткан герб хозяина с княжеской короной с девизом «Virtute dure comite Fortuna», что означает: «Ведет доблесть, сопутствует удача».
А в его жалобах комиссии была своя правда: дворцом его государь пользовался часто, приемы, балы, праздники устраивал. Иностранных особ потчевал винами французскими, итальянскими, кухня во дворце была богатейшая, Меншиков не скупился, учинял фейерверки, катание по льду, охоты, представления. Все шло за его счет. Оттого, может, и считал себя вправе возмещать свои расходы из казны.
Смерть царевича Алексея была выгодна Меншикову: как он ни любил Петра, но все же прикидывал наперед — здоровье царя пошатнулось, если что случится, наследницей может стать Екатерина, значит, власть у князя останется, еще прибавится. Казалось бы, интерес имел, на самом же деле никак не подталкивал Петра. В чем тут дело? «Смею утверждать, — сказал Молочков, — что вопреки всем расхожим мнениям в глубине души Меншиков был добрый человек, и с годами сердечность его росла. Петр ожесточался, а он мягчел. Приходилось скрывать свои чувства, но когда–нибудь это проявится».
Следствие комиссии Василия Долгорукова царь не останавливал, канцелярия неукоснительно старалась. На чашу правосудия ложились все новые улики, а вот на ту чашу, где были ратные подвиги Меншикова, его генерал–губернаторство, ничего не прибывало.
Корзину с орденами и шпагой Петр поднял, взвесил, сказал: «Тяжела, но золото, тобой наворованное, наверное, неподъемно».
