— Вот тут мышление ваше расходится с мышлением Петра, — сочувственно сказал профессор, — неверующему человеку трудно понять верующего. Тем более человека иного времени. Я не историк, я не знаю, как менялась вера, я сам верующий частично, у меня не церковная вера, у меня скорее благоговение перед чудом Природы, наверное, создано это чудо не естественным отбором, а все же Творцом. Но дело не во мне. Я думаю, что несчастье показало Петру, как он, великий самодержец, беспомощен и ничтожен. Может, по своему характеру он не смирился, но должен был признать свое поражение.
— В чем поражение?
— В том поражение, что человеку невозможно понять Бога, — необычайно серьезно и как–то опечаленно ответил профессор.
Не было обычного его красноречия, его ученого превосходства, он затрудненно подбирал слова, пытаясь передать то смутное, что открывалось ему; Петр все же не отверг Создателя, и, наверное, это помогло подняться ему из бездны отчаяния. Петр знал, что понять Бога невозможно, что Господь соизволил дать и соизволил отнять, и, сколько ни ропщи, приходится его принимать, так же, как принимаешь действия Природы. Человек ведь тоже никогда не может постигнуть вот этот мир — профессор показал рукой на черное небо, украшенное мерцающими звездами, — это создание Творца неисчерпаемо так же, как неисчерпаема каждая живая клетка. Прошло триста лет с той грозы, и она все так же необъяснима.
Молочков поднял голову.
— Вот видите, значит, у Петра был подход ученого! — И тут же опять сник. — Нет, не везет мне… Шаровая молния направлялась чьей–то волей. Согласно закону возмездия, открытому господином Ч. и принятому господином М. С такой статьей выступать? Это же полнейшая вздорология. Нет, не везет мне. Знаю, что все это было, хотя быть не могло…
Гераскин хлопнул по столу.
— Мужики, кончайте мне мозги затирать. Скажите по–простому — кто это дело провернул? Я спрашиваю фактически.
Все молчали.
Гераскин вздохнул, налил все, что оставалось в бутылке, и протянул Молочкову в утешение.
Глава двадцать седьмая
КОГО СЧИТАТЬ СЧАСТЛИВЫМ
Первыми знатными иностранками на пути Петра в Европу были прусская королева София–Шарлотта и ее мать ганноверская герцогиня София. К тому времени Софии–Шарлотте было двадцать девять лет. Европейски образованная, она два года провела в Версале при дворе Людовика XIV, немудрено, что невоспитанность Петра бросилась ей в глаза. Но при этом его естественность и ум вскоре сгладили первое неприятное впечатление.
