— Ничего себе нюансы, — сказал Гераскин.
— Думаю, действовал закон возмездия.
— Какой закон? — спросил Антон Осипович.
— Есть такой закон. Всеобщий. Как закон сохранения энергии. Если бы зло оставалось безнаказанным, оно могло расширяться неудержимо. Закон возмездия скрепляет наш мир. Всякое зло так или иначе наказывается, и это приводит историю к равновесию.
По убеждению профессора, это Великий закон, он поддерживает веру людей в справедливость, он действует неукоснительно, возмездие всегда приходит, быстро ли, медленно ли, но зло будет настигнуто, в этом гуманность бытия, защита от хаотичности мира.
— Да у нас все всем с рук сходит! — вскричал Гераскин. — У нас ни один закон не работает!
— Кто следит, где он, ваш прокурор? — спрашивал Антон Осипович.
Насмешки не действовали на профессора, с терпением специалиста он разъяснял, что закон возмездия не зависит от властей, не они исполнители. Он может напомнить судьбу Гитлера, Наполеона, Сталина, но каждый человек на себе испытал — что посеешь, то и пожнешь, этот закон древнейший, и Петр хотя и был рационалистом, несомненно признавал существование такого божественного закона. Поэтому он и не пытался установить физическую причину трагедии, не искал убийцу. И Брюс, и Меншиков тоже знали, что несчастье не случайность, недаром оно пришло с грозой и ливнем, то Высший суд свершился, год назад они сотворили зло, и прежде всего Петр, ему и главное наказание. А в 1716 году было предупреждение, Брюс знал, что говорил, наверное, уже тогда помыслы бродили, как отстранить Алексея.
Молочков ни за что не мог согласиться с жестокостью наказания: даже если допустить Высший суд, как можно погубить ни в чем не повинного ребенка, разве это справедливо? Почему Всевышний молчал, когда шел суд над Алексеем? Ни единого знака не подал, не вразумил Петра, позволил довести Алексея до казни! Где же был тогда Вседержитель? А как должен был поступить Петр, если Господь оставил его?
Смиренность, почтительность Молочкова исчезли, он наскакивал на профессора с каким–то надрывом, видно, как эта история досаждала ему — может, Господь знает больше, но почему он не пояснил, в чем вина Петра. Разве милосердно вразумлять таким образом? Шутка ли, отнять единственного сына и бросить отца без ответа? Это как, по–божески? От человека Господь требует прощать, а сам… У него в голосе аж слезы дрожали, как будто речь шла о родном ему человеке.
