— Слухи в России всегда были средством массовой информации, — сказал Дремов. — Слухи ни изъять, ни сжечь. Они постоянно сопровождают казенную историю.
Молочков отошел к перилам, смотрел в сад, не отвечал.
Заговорили о слухах, доставшихся нам от прошлого. О том, что Сталин застрелил свою жену, о том, как он организовал убийство Кирова, вспомнили легенду про старца Федора Кузьмича, что, мол, Александр Первый скрылся на Урале под его именем. Слухи про смерть Максима Горького, про заговор против Хрущева… Слухи клубились над тайнами истории, прикрывая их, бывало, что власти сами запускали нужные им слухи.
Молочков отмалчивался.
— Обиделся, — тихо сказал Гераскин.
— Учитель должен обладать терпением, — сказал Антон Осипович.
— К детям! — добавил Дремов.
Профессор подошел к Молочкову, извинился за нашу настойчивость, за низменные интересы, за бесцеремонность, да так, что Молочков покраснел, расчувствовался, попросил прощения за свой несносный характер и тут же стал настаивать, что Петр по–своему был примерный семьянин, такая черта достойна уважения, он обращался к нам с вызовом и вдруг помрачнел, признав, что в этом–то и заключалась уязвимость его героя, тут–то и произошла трагедия.
— Вы хотели про Монса, ладно, я вам расскажу, известно далеко не все, о многом можно лишь догадываться… Вся история обросла грязными сплетнями.
