— Ни один серьезный историк не позволил себе видеть в этом водевиль. Никто. Ни Соловьев Сергей Михайлович, ни Ключевский. Это была трагедия Петра.
— Па–адумаешь, какие мы чистюли, — протянул Антон Осипович. — Про наших вождей не стеснялись, а про царей нельзя. Заботливые больно. Слава богу, у нас не монархия.
— Да поймите же, материалы касательно этих событий были уничтожены. Самим Петром! Какое право мы имеем лезть в его семейные дела, если он не хотел. — Учитель недоуменно оглядел нас. — В конце концов, это непорядочно!
Антон Осипович поднялся, постоял перед ним, глядя на него сверху вниз.
— Ну конечно, где нам, вы вместе с Соловьевыми хозяева. Нам что дадут, то мы и должны жрать.
— Я Соловьева не в том смысле…
— Нет уж, послушайте. Вы вот нам указываете, что нам можно знать, а что нельзя. А вы откуда знаете про это? — Он обернулся к нам. — У меня племяш приходит из школы, рассказывает, им учительница два года назад доказывала, какие герои были народовольцы. Желябов, Софья Перовская и тому подобные, а в этом году она же говорит: убили такого замечательного царя, такие–сякие террористы. Такие они, ваши принципы. Это как, порядочно?
— На учителя вешают все… Я привык. Учитель безответен. Что он может, если есть программа… Но это не значит, что я согласен.
— Бросьте вы, Виталий Викентьевич, интересно же знать, — примирительно сказал Гераскин. — Неужто Петру баба его рога наставила?
Молочков вскочил, взъерошил волосы, забегал.
— Вы бы стали в замочную скважину подсматривать, что в чужой спальне творится? Стали бы?
Рядом с массивным Антоном Осиповичем тщедушная фигурка Молочкова, пылающего негодованием, выглядела петушино–комичной.
Антон Осипович усмехнулся, безнадежно махнул рукой, вернулся на свой стул. Но Молочков продолжал наскакивать на него.
— Это про вас Пушкин писал! И про вас! — последовал выпад рукой в Гераскина. — Помните, когда он Вяземскому писал?
— Чего–то я не помню, — сказал Гераскин. — Про меня писал?
— Не надо. Он писал о Байроне. Зачем толпа хочет смотреть его на горшке. Чтобы радоваться его слабостям и унижениям. Ага, он мал, как мы, он мерзок, как мы. Врете, подлецы, говорит Пушкин, он мал и мерзок не так, как вы, — иначе! Это точно.
— Ну вы даете, Виталий Викентьевич, — сказал Гераскин. — Ругаться стали. Чего это вы? Не идет это вам.
— Потому что я не желаю потакать.
— Сплетни ведь тоже материал для историка, — мягко сказал Елизар Дмитриевич.
