Когда мы отвели душу, у Дремова появились вопросы: умирал ли Петр в любви, то есть любя Екатерину, простил ли ей, или же ненавидя? Как это было?
Молочков ничего не ответил Дремову, проговорил лишь, что в последнее время в жизни Петра появилась другая женщина, Мария Кантемир, это было не случайно.
Болезнь давно донимала Петра, пуще болезни донимали его проволочки в делах, сопротивление. Вот где все его чувства сосредоточились. Будучи на Олонецких минеральных водах, он признался врачу: «Лечу свое тело водами, подданных — примером. И то и другое исцеление идет медленно. Все решит время, на Бога моя надежда».
Время его жизни утекало, болезнь затягивала петлю, а время его дел тянулось и тянулось. Несоответствие мучило. Время жизни не остановишь, он мог лишь подгонять свои дела. Он принимал решения одно за другим, не откладывая на завтра, понимал, что сегодняшнее время дороже завтрашнего. Жизнь заканчивалась. Быстрокрылые годы куда–то умчались. На сделанное он не оглядывался, оно пристроилось, укоренится, но не утешало, потому что задуманного было больше. Кому оно останется — все то, что лелеял, вынашивал? Может, бесприютное, так и сгинет. Мысли эти досаждали хуже болей в животе.
Ему тяжелая смерть выпала. Не на скаку, не в седле, не в бою. Когда подумаешь о его муках физических, несколько дней криком кричал. Утихнет боль, подступали муки душевные. Знал, что умирает. Смерть стояла над ним и медлила, заставляла молиться. Каялся за Алексея? Как все сошлось, одно к одному. Кому теперь передать престол, на кого положиться?
Екатерина не отходила от постели мужа, но он ничего ей не говорил, не ею были заняты его мысли. Скорее всего, тем Всевышним судом, перед которым он вот–вот предстанет. И Россией — делом его жизни, неоконченным, незавершенным, оборванным в самом разгаре.
Голос Молочкова прервался. Он замолчал, и мы молчали. Видение смерти завораживает тем более, что каждого из нас она недавно коснулась ледяной рукой, напомнила, что ждет, всеобщая наша владычица. Умирать придется, да только думать об этом неохота, если б можно было выбирать…
И тут Дремов и прочел вслух:
Легкой жизни я просил у Бога,
Посмотри, как тягостно кругом.
Бог ответил: подожди немного,
Ты меня попросишь о другом.
— А дальше? — спросил Гераскин.
Сергей посерьезнел, лицо его опустело, глаза смотрели туда, где не было ни нас, ни этого вечера.
Вот и дожил, не длинна дорога,
Тяжелее груз, и тоньше нить.
Легкой жизни ты просил у Бога,
Легкой смерти надо бы просить.
