Молочков пожал плечами: конечно, Екатерина способна была приворожить к себе, умелая в любви, женщина в полном соку, она могла вскружить голову даже этому расчетливому прохвосту. Такой поворот чувств Молочков прежде не принимал во внимание, в голову не приходило, в Монсе он видел своего личного врага, напомаженного ласкателя, втирушу.
— Это объясняет кое–что, — пробормотал он.
Спустя какое–то время он сказал:
— Историк должен быть и психологом. Если Монс жертва своей любви, это многое меняет. Не мог же царь вызвать его на дуэль, выслать? Екатерина вернула бы его, когда осталась вдовой. Будь я царь, я бы тоже казнил его. Не просто голову долой, а колесовал бы.
Серега смотрел на него, улыбаясь глазами.
— Это вам кажется.
— Наверное. Для этого надо иметь характер Петра… Вы знаете, ведь он явился ко мне просить рекомендательное письмо на работу. Наглость какая.
— Что вы ему сказали?
— А что я мог. Дал. Он подумал бы, что я мщу ему по личным мотивам. Я его как бы простил, от этого я себя стыжусь и его еще больше ненавижу… Извините за то, что навязываю вам свою исповедь. Ладно, вернемся к Монсу. Вы считаете, что его твердость от любви?
— Он знал, что шел на смерть за свою любовь. Гибель из–за дамы сердца.
— Он был романтичен, — сказал Молочков, — романтика могла придать ему силы.
— А что если он действительно был жертва любви?
— Не хочется, — сказал Молочков. — Не хочется видеть Монса другим, гармония нарушается.
— Какая гармония?
— Я про Петра… Все равно он прав.
Не знаю, как отозвалась толпа на казнь Монса, но у нас казнь его вызвала одобрение. Рассуждали, что в России при повальном казнокрадстве ничем другим не испугаешь. Если бы Петр не казнил, еще больше воровали бы. При Екатерине Второй наказание смягчили, и лихоимство возросло. При Сталине сократилось. Этот спуску не давал.
Тема эта волновала всех.
Антон Осипович читал, что какой–то персидский царь казнил смертью судью, которого уличили во взятках, приказал содрать с него кожу и покрыть ею судейское кресло. Подействовало. Учитель рассказал, как при Петре один губернатор посадил на цепь судью–взяточника, поместил его в клетке, клетку же поставил в присутствии.
Рассказы эти встречались с удовлетворением. Нашим душам не хватало возмездия. Слишком много скопилось безнаказанного. В конце ХХ века русское общество страдало от этого сильнее чем когда–либо.
