Монса доследовали по–скорому. Царь лично пересмотрел бумаги, взятые у подсудимого, его любовные записки, стихи. Отобрал то, что надо было уничтожить. Допрашивал лично. Опросные листы заполнялись, лишь когда перешли к взяткам, подаркам. Не поборы, не хапомания интересовали государя. Другая истина, тоже без жалости, предстала перед ним неопровержимо. Зачем–то сидел на последних допросах, в дальнем темном углу, молча слушал, как всплывали фамилии сановников, вплоть до царицы Прасковьи, вдовы брата его, Ивана, которая подарила Монсу деревню, чтобы «был добр». Монс не запирался. Понял, что участь его решена не взятками. Списки его поборов нужны были для публикации, как официальный повод. Взятки вспоминал покорно, в пытках не было нужды. Суммы, набранные им, не шли в сравнение с грабительскими сделками крупных чиновников, еще не достиг. Дворцовые круги полагали, что дело обойдется разжалованием, по крайности — кнутом. Царица заверяла сестру Монса, что все уладится без последствий. Значит, и она не знала о том, что проведал Петр.
Монс не мог устоять перед гневом царя, когда над ним дергалось искривленное лицо Петра, выпученные пылающие глаза, он падал в обморок. Слабел, голос пропадал, шепотом признавался во всем.
Спустя неделю после ареста суд приговорил Монса к смертной казни. Афишки по городу развесили: «Завтра будет в час пополудни экзекуция на Троицкой площади бывшего камергера Монса».
Судили при Петре быстро и редко когда ошибались.
В час пополудни 16 ноября Монса вывели из крепости, он поднялся на эшафот, палач отрубил ему голову и насадил на шест, который стоял на том же месте, где казнили князя Гагарина.
Запахло дымом от кухни, ночные мотыльки кружили в молочном свете фонарей. То холод, то тепло, хранимое листвой, обдавали нас.
— Вы его ненавидите, — сказал Дремов.
— Кого?
— Монса.
— Петр говорил, что неблагодарные люди безобразят человечество.
Потом учитель сказал:
— Петр слишком часто сталкивался с неблагодарностью. Это бывает с людьми, которые много делают для других, а в ответ получают подлости как насмешку.
— Что–нибудь он сказал перед смертью, этот Монс?
— Кажется, попросил палача не тянуть. Свидетельствуют, что держался твердо. Простился с пастором, вынул часы с портретом Екатерины. Поцеловал портрет и отдал пастору.
Нам казалось, что Монс должен был кричать, биться в руках солдат… Если перед смертью человек раскрывается… Может, он по–настоящему любил Екатерину, влюбился в нее со всем пылом молодости, могло такое быть?
