В один из вечеров нагрянул государь. Был озабочен сборами, выглядел усталым, говорил отрывисто, лицо влажно–бледное. За ужином замолкал, глядя на княжну Марию, повелел ей оставаться в Астрахани вместе с мачехой и младшим братом. Петр Андреевич Толстой тут же присоветовал оставить при княжне врача Паликулу. Государь согласился.
…Допытывалась у Толстого, на что надеется князь Кантемир. Выблядка своей дочки подложить государю наследником? Не выйдет! Еще родить надо да вырастить… Неизвестно, как все обернется. Стоит ли ему, Петру Андреевичу, сторону князя держать? Известно, что дружат они, но значит ли это, что против законной государыни можно идти? Понимать должен. Пусть подумает. Не выгоднее ли служить верой и правдой?.. Не без ее помощи ведь тайным советником стал. Может и на другой чин рассчитывать… Правду ли этот грек–врач говорил, что княжна здоровьем слабовата? При таком здоровье выкидыша ждать можно.
Намекала грубо, все упорнее. Сердилась. Толстой непонятливо таращился, руками разводил. Девица на болезни не жаловалась, росла крепенькая. Конечно, все в руках Божьих. Кивал, кланялся, но не поддавался, ничего не обещал. Ждал преспокойно, чтобы она сама раскрылась, деваться–то ей некуда. Надо, чтоб от нее исходило, чтобы она прямыми словами вымолвила… Умысел нешуточный.
Порядки в розыскных делах Тайной канцелярии его многому научили. Случалось, сам вел допросы «с пристрастием». Жег огнем, раскаленными щипцами, встряхивал на дыбе. Оговоры бывали, но почти всегда установить можно было — кто первый начал, с чего пошло–завязалось, кто слово произнес.
Про грека–врача не случайно спросила. Как бы указывала. С нее спросу немного, она, мол, по ревности могла пожелать зла сопернице своей. Он же не должен давать ей в руки свидетельства, его дело слушать, изъявлять свою преданность, приказ исполнять.
В конце концов, она разразилась, да еще с матерщиной, по–солдатски, призналась, чего ей надо, выдала сполна и тотчас посулила усердие его вознаградить титулом, недавно учрежденным, ясно было, что речь идет о графском титуле. У Толстого сладко екнуло в груди. О большем и не мечтал. Чин что, чин дело временное, граф же Толстой во веки веков, и детям и внукам перейдет… От него весть доходить будет потомкам, пока род Толстых сохранится.
Прослезился, ручку поцеловал, пообещал все, что в его силах, ибо все в руках Божьих.
Она посмотрела на него с бабьей проницательностью:
— Только самого себя не перехитри!
