Его всегда подозревали то в криводушии, то в слишком остром уме, он привык, но тут она попала в цель. Может, это ей от государя перешло. Петр никогда до конца не верил Толстому. Доверял должности, дела тайные поручал, а полной веры не было… Считалось, что из–за участия в Стрелецком бунте, еще в 1682 году, когда молодым посещал тайные совещания в доме своего покровителя, боярина Ивана Милославского. Сорок лет прошло, а Петр все не забывал, «семя Ивана Милославского» виделось ему во многих. И сам Петр Андреевич знал, что государь чует в нем неверность.
Как–то, по обычаю своему, подпоив всех на вечеринке, царь ходил, слушал пьяные речи и вдруг подошел к Толстому, который, сняв парик, дремал, свесив голову. Петр хлопнул его по плеши, определил:
— Притворство, господин Толстой!
И, оборотясь к остальным, сказал:
— Эта голова ходила прежде за иною головою, ишь как повисла, боюсь, чтоб не свалилась с плеч.
Толстой успел взять себя в руки, ответить браво:
— Не опасайтесь, Ваше Величество, она вам верна и на мне крепка.
— Видите, — сказал Петр, — он притворялся, он не пьян. Поднесите ему стакана три доброго вина, так он поравняется с нами и будет так же сорочить!
Все годы ему приходилось быть настороже. То и дело он чувствовал на себе испытующий взгляд монарха, как будто Петр знал, что неверность в самых сокровенных уголках души постоянно искушает Толстого, нет–нет, да и высунет свою лисью морду.
В походе Толстой ведал дипломатической канцелярией государя, просматривал все доклады, готовил воззвания к народам Кавказа, к персам. Бумаг было множество, все наиважнейшие. Государь не до конца открывал свои планы, ясно было, однако, что проект был проложить дорогу русской торговле к Персии, а затем и к Индии, к этому источнику, у которого толпились европейские страны.
Замысел был грандиозный, после победы над шведами все казалось под силу. Однако то, что он слышал от государыни, мучило больше. Он послал за греком, передал, что неможется… Грек жил при Кантемирах, в астраханском кремле. Вскоре он появился, растер спину мазями, уговорил выпить своей греческой мутно–белой водки. Толстой и его заставил выпить. Грек покачал головой, пил, улыбаясь. Толстой задумчиво разглядывал его, взвешивал, грек окружал масляной заботливостью, не поймешь; риск был там, и риск был тут, отказаться — риск и согласиться — риск. Греку довериться тоже риск.
