И тут же, на станке, написал объявление, его тут же Нартов прибил к дверям: «Кому не приказано или кто не позван, да не входит сюда не токмо посторонний, но ниже служитель дома сего, дабы хотя сие место хозяин покойное имел». И расписался. Указ должен был быть обороной от всех и от угроз Меншикова.
Никто более не смел докучать им.
Меншиков возненавидел Нартова, после смерти государя царскому токарю пришлось бы плохо, но указ Петра и нагоняй, который получил князь, охраняли Нартова. Указ этот оставался при Нартове всю жизнь как драгоценная реликвия.
Паникадило Петр передал Петропавловскому собору, в благодарность Господу Богу за облегчение, полученное от лечения на Марциальных водах.
Фраза про невежество, которое не терпит художеств и наук, не случайна. Токарных занятий царя не понимали. Царской забавой все еще считалась охота. Петр охоты не любил. Балы, пьянки, ассамблеи глушили, отвлекали, но голову не освобождали. В токарной он отдыхал. Общество Нартова его вполне устраивало.
Никто не думал, что незаметный этот работяга, молчун приметливо запоминает все происходящее вокруг царя. Словно бы зная, что спустя годы ему придется писать свои воспоминания–анекдоты.
«Ах, если б многие знали, что известно нам, дивились бы снисхождению его», — пишет Нартов и, видимо, останавливает себя, не договаривает.
Более всего его возмущало мнение о безжалостности царя.
Когда начнут разбирать архивы, писал Нартов, то ужаснутся тому, что делалось против царя. Но те, кто находился при Петре, не могут понять и принять упреков в жестокосердии государя. Люди не ведают, чтó он сносил, какие терпел несправедливости, сколько прощал и слабостей, и преступлений.
Что именно, какие именно документы имел в виду Нартов, мы не всегда знаем.
Роптали и в семье, и в народе, и в Сенате. Ростовский архиерей призывал священников «опустить уши в народ», прислушаться, как честят царя, называют подкидышем, говорят, что продался немцам.
Верность покойному государю не позволяла Нартову рассказывать то, что, казалось ему, не положено, то, чем Петр делился доверительно.
Но и то, что запомнил и записал Нартов, примечательно.
Прохаживаясь по Кунсткамере вместе с Нартовым, Петр сказал сопровождавшему их лейб–медику: «Я велел губернаторам собирать монстры и присылать к тебе. Прикажи заготовить шкафы, — подумав, добавил: — Если бы я хотел присылать тебе монстры не по виду их телес, а по уродливым нравам, места бы у тебя не хватило. Пускай шатаются они во всенародной кунсткамере, между людьми они приметны».
