Французы диву давались, наблюдая, как Нартов медальные изображения умудряется на станке готовить лучше, чем гравер своим ручным инструментом. У себя в отечестве Нартов никогда не слышал таких похвал, как за рубежом.
Мастерство соблазняло Петра. Так же как в Амстердаме у Левенгука он понял, какой это сладостно–мучительный путь — наращивать мастерство, двадцать лет обтачивать и шлифовать оптическое стекло, делая линзы. Сотни линз, тысячи маленьких линз для микроскопов. Левенгук отдался целиком своим микроскопам, ему можно было позавидовать.
Другая жизнь неслышно следовала рядом. Приманивала его то одним, то другим ликом. У Петра не воспитана была привычка к систематическому мышлению, не хватало ему досуга, чтобы размышлять над научными предметами. Его интеллект проявлялся на ходу, когда он схватывал глазом принцип действия машины, когда сталкивался с новым явлением. Любознательность его деспотична. Запреты, опасность остановить его не могут. Люди для него те же деревянные заготовки — попробуем из них выточить нечто. Так, он насильно выдирает больные зубы, не считаясь с желанием пациента. Его убеждает практика, он экспериментатор. Пациент — научный объект. Больных зубов он надергал несколько десятков, пока научился. Пробует на больном приемы лечения водянки. А зачем?.. В Голландии в анатомическом театре сам пробует резать труп. Заставляет своих приближенных. Он копается в кишках, щупает, где там селезенка, где печень.
Вопросы — зачем? для чего? — лишены смысла. Наука возникла из любопытства. Любопытство свойственно всему живому — зайцам и сорокам, лягушкам и тиграм. Повсюду расставлены загадки, природа поощряет любопытство.
Профессия ученых — любознательность. Настоящим ученым движет не слава и не забота о пользе человечества. Ему просто любопытно, как
