— А мне и не надо! — Сан Саныч снял шапку и сел на стул. Стал расстегивать шинель. — Через суд можно и без жены. Короче, подал уже заявление, рассмотрят в месячный срок.
Зина повернулась, пренебрежительно его рассматривая:
— Да ты врать научился, Белов!
— Почему врать? Подал!
— Как ты мог подать, если свидетельство о браке у меня!
— Так давай его, я за ним и пришел... Зин, — заговорил он вдруг примирительно, — давай по-хорошему. Эта комната тебе останется... Я тебе... хочешь, целый год по тысяче буду отваливать?! Зачем я тебе? Живи, как тебе нравится!
— Я и так живу, как мне нравится! Дай-ка пальто!
Белов встал и снял с вешалки то самое дорогущее пальто с чернобуркой.
— Короче так, Белов, живи, где хочешь и с кем хочешь, а развода я тебе не дам! Не хочу! Считай, что я такая сука! — она стервозно улыбнулась и, застегиваясь, заговорила тише: — А будешь настаивать, все узнают, что ты — стукачок позорный! Пропусти! Ключ под половиком оставь!
Сан Саныч будто ломом по башке получил, он отступил к стене, сел, судорожно соображая, внутри все колотилось — в руках этой твари была его честь. Представил, как она в какой-то компании рассказывает...
С этого дня он стал ждать слухов о себе. Кто-то по пьяни обязательно сказал бы. Игарка — город небольшой.
Весна пятьдесят первого была ранняя, снег начал таять в конце апреля, и небольшую центральную площадь Ермаково вычистили к празднику Первомая, соорудили новую высокую трибуну для начальства. Перед самым праздником устроили общий субботник — пытались убрать мусор, наваленный за зиму. Не везде это удалось, но в центре стало почище, хотя высокие грязные сугробы текли и местами было не пройти. Поменяли репродукторы на столбах. Теперь везде играла музыка и громко, словно из облаков передавались последние новости. Было весело, люди улыбались друг другу, ждали праздника, за ним настоящей весны и ледохода, а там уже и скорого лета. Многие собирались в отпуска на Большую землю. Заключенные, получившие освобождение, но не имеющие денег на самолет (да и билетов продавалось немного — в очередь записывались за три месяца, и вел ее лично начальник аэропорта), в душевном томлении приходили к Енисею. До первых пароходов было еще далеко.
Как-то вечером Шура Белозерцев явился в лазарет сильно избитый. Лег молча, но, неосторожно повернувшись, застонал. Дневальный заглянул к нему и заложил Горчакову, что у Шуры вся морда разбита.
— Где тебя так? — Горчаков повернул Шуру за плечо, тот опять, стиснув зубы, едва слышно застонал. — Давай-ка посмотрю... вставай-вставай! — потребовал Георгий Николаевич.
Зашли в процедурную и тут при сильном свете стало понятно, что Шуру отмолотили профессионально. Горчаков стал щупать голову, осмотрел глаза.
— Подними руки! Чем тебя били?
Шура устало поднял руки, но тут же опустил.
— Руками, налейте лучше сто грамм, Николаич! Меня Иванов отмудохал!
— Кто?! — не поверил Горчаков.
— Он меня уже полгода обламывает написать на вас... Сегодня опять начал политинформацию насчет моей сознательности, я не выдержал, послал его по матушке... ну он и... шлангом каким-то...
Горчаков попытался снять гимнастерку, но Шура покачал головой:
— Не надо, Николаич, там крови нет, синяки одни. Освирепел лейтенант, я такой злобы не видел у людей...
— Что же ты ему сказал? — Горчаков осторожно протирал ссадины.
— Он мне, сука, предлагал пользу Родине принести. Фельдшер Горчаков, мол, враг и на него нужен надежный материал. Я раньше, как дурак, слушал, башкой кивал. Да. Хорошо. Постараюсь. А тут он конкретно прицепился, про Николь спрашивал, какая у вас связь, и все такое, про капитана Белова, с которым вы по реке ходили. Я что-то и не выдержал. Уф-ф-ф! Тут больно! — сморщился Шура. — Когда он опять про Родину запел, я его и спросил: если, мол, напишу на Горчакова, вы его точно посадите? Точно! — отвечает, аж расцвел, гад, глазками своими белыми заморгал. А не скажете ли мне, гражданин старший лейтенант, сколько вам таких Горчаковых надо угробить, чтоб ваша Родина наконец нажралась?! Он весь пятнами пошел, из-за стола вылетел и давай меня квасить, и кулаками, и ногами, сука. Потом шланг этот схватил. Глаза совсем побелели, изо рта слюни... Я руками прикрылся, потом в шкафу плечом стекло выдавил, сержант забежал...
— Надо акт составить! Маша! — позвал Горчаков сестру.
— Не надо, Николаич. Лучше сто грамм!
— У тебя сотрясение мозга, надо написать заявление на побои, я попрошу Богданова подписать. Он не побоится!
— Да что с тобой, Николаич, ничего это не даст! На общие он меня переводит. Это жалко. Прижился я здесь...
На другой день утром, после развода, пришел нарядчик и велел Шуре собираться на трассу. Шура сунул ему и вымолил отложить это дело до завтра. После обхода они с Горчаковым сидели на бревнышках за лазаретом, курили и грелись на солнышке. Птички щебетали, облака тянуло южным ветром. Один глаз у Шуры заплыл совсем, как коровья губа сделался, сам Шура был непривычно молчалив. Потом вздохнул:
— Ухожу вот, много чего у вас спросить хотел, уже и не спрошу, видно. Может, и не увидимся больше...