– Знаешь, если пить алкоголь каждый день, то можно заработать проблемы с печенью? Твоя печень, наверное, уже пишет завещание, – я попыталась как-то разрядить обстановку глупой шуткой, но Эрик мои старания оставил без какого-либо внимания. Сглатываю ком в горле. Парень продолжает играть в молчанку, и это надоедает. Мои глаза случайно находят под одеялом какой-то огромный комок бумажек. Вытаскиваю его и разворачиваю. Это были разные плакаты с изображением известных американских боксёров, среди них были Майк Тайсон, Мохаммед Али и Рой Джонс. Вопрос: почему Эрик выбросил своих кумиров? Он бы никогда так не поступил, ведь спорт – его страсть. Он мечтал заниматься спортом, так почему же теперь его идеалы выброшены на помойку? Я изумленно перевожу взгляд на Нансена и вопросительно сверлю его глазами. Он наконец-то повернулся ко мне.
– Эрик? – произношу я, переводя взгляд на мятые плакаты. – Ты что делаешь? Это ведь твои кумиры!
Нансен громко выдохнул, выхватил из моих рук плакаты и снова смял их в клубок, а затем без размышлений выбросил в урну, которая стояла в уголке комнаты. Я осеклась. Внутри меня все сжалось. Он так равнодушно выбросил то, что так любил, что я почувствовала лёгкую дрожь в ногах. Если парень так легко оставил свою мечту, то, что ему мешает бросить меня? Верно, ничего не мешает. В груди от этой мысли повеяло холодом, но я не стала подавать виду.
– Эрик, ты чего? Тебе же это приносило счастье! – я все ещё настаиваю на своём.
– Это было раньше. Теперь мне это неинтересно. – отвечает он, и я услышала, наконец, этот прокуренный голос. Сразу вспоминаю Криса. Боже, почему все замашки Эрика напоминают мне того садиста? Нет, нет, нет! Уходите плохие мысли прочь!
– Но почему? Ты же так…
– Рэйчел! – перебивает меня Нансен, и я замолкаю. – Я все уже для себя решил. Пожалуйста, не пытайся меня переубедить.
Сколько в этом голосе безразличия. Мы отдаляемся друг от друга. Я этого не хочу.
– Мне страшно за тебя. Ты начал курить, пить… Ты не выходишь из комнаты… ты стал затворником!
– Да, и меня это устраивает. Затворникам боли не причиняют. – Эрик почесал лоб и лёг на спину. Я смотрю на него из-за спины и тихонько мотаю головой. Боже, просто верните мне моего Эрика, умоляю.
– Ты сам причиняешь себе боль, все хотят тебе помочь! Ты их отталкиваешь!
– Мне никто не может помочь. Это безнадежно.
Однозначно Нансен ведёт себя ужасно. Он играет роль мученика? Я вспоминаю себя несколько лет назад, когда я страдала фигней, резала вены и убивалась из-за папы. Черт, неужели я вела себя, как Эрик сейчас? Просто становится стыдно. Тем более у брюнета веская причина, не то что у меня. Но все равно, поведение парня меня очень злит. Так и хочется закричать: «Хватит пускать нюни! Стань мужиком, помоги маме! Хватит уже!». Но вряд ли такой способ общения мне или самому брюнету поможет. Я опять-таки все испорчу. Главное терпение. Просто сейчас ему трудно. Он заблудился в себе, он пытается найти утешение в чём-то темном, но это неверный выход. Счастье. В наших жизнях не хватает счастья. Над нами кружатся чёрные тучи, которые заслонили солнце. Над нами тень. И нам страшно. А самое обидное то, что это наши лучшие годы жизни. Чушь и обман.
Жизнь подростка это целый поезд. Он куда-то мчится, в нем полно незнакомых людей, которых мы типа знаем. Иногда поезд трясёт, иногда он останавливается. И с каждой остановкой вокруг нас становится все меньше и меньше людей, пока, в конце концов, мы не остаемся одни. И мы все ещё куда-то мчимся. Без цели, без идей и без смысла. Мы просто едем и ждём своей остановки. Своей конечной станции. У каждого человека есть своё личное кладбище несбывшихся надежд. Именно туда мы и попадаем. Думаю, убеждение людей о том, что самый лучший период в жизни человека – это его подростковый возраст, является сущей правдой. Возможно, умираем мы в возрасте, например, шестидесяти лет, но в душе остаёмся семнадцатилетними подростками, которые когда-то любили жизнь. И кто сказал, что нам не будет вечно семнадцать? Ведь, как говорил один человек: в душе все мы одного возраста. Запомните это.
– Знаешь, у меня тоже все плохо. – почти шепотом произношу я, сдерживая слезы.
– У меня хуже.
– И что, будем мериться у кого жизнь хуже?
– Зачем? И так понятно, что у меня самое дно.
