Оказывается, самовнушение – прекрасный способ заставить себя поверить в ложь. Это все неправда. «Хорошо» – не существует в моей лексике; это метафора. Признаться честно, я по горло сыта болью и меня начинает тошнить от любой эмоции. Душа полна этим ядом. Знаете, меня будто проверяют на прочность, но грустная правда в том, что и нечего тут проверять. Я сломалась. Роуз и папа покинули меня. Как людям так спокойно удаётся отпускать друг друга? Разве им не больно? А как же все наши воспоминания, моменты, где это все? Верно, на помойке. Запомните: не стоит скучать по человеку, который с легкостью смог вас заменить. Думаю, это можно назвать предательством.
Ладно, с этим можно как-нибудь смириться, но только не с уходом того, кого ты любишь. Я имею в виду, черт… Не то, чтобы я не любила папу с Роуз, просто любовь к Нансену во многом отличалась. Самое обидное то, что когда он говорил «всегда», я ему поверила. Слова растворились, и в итоге ничего, кроме огромного океана слез и разбитого сердца не осталось. Больно ли мне? Да, очень.
И знаете, сейчас, находясь в нескольких тысяч километров над землёй, я не сожалею о том, что перечеркнула все своё прошлое. Да, на сердце раны, которые напоминают о себе в виде слез и душераздирающей боли в груди, но это мелочи. Я смогу преодолеть эти трудности, смогу, вот увидите.
Если не ошибаюсь, то мы уже над Орегоной, а значит, через несколько часов наш самолёт приземлится в Международном аэропорту Портленда. Самое сложное было собраться с силами и переступить через порог дома, ну и через себя… Мама ничего не понимала, хоть и почти умоляла меня рассказать; ей было страшно за свою дочь, и я понимаю её. Покинули мы Митсент-Сити спустя три дня. Сначала попутешествовали на машине, побывали в разных городах, пересекли штат, сели в самолёт и теперь парим над Америкой. Лететь эконом классом тоже самое, что и делить одну комнату с пятьюдесятью человек – кто-то храпит, кто-то смотрит фильм, кто-то кушает, а некоторые громко разговаривают. Вопрос: где спрятаться? Просто хочется изолировать себя от внешнего мира, как это делала Япония в конце 18 в начале 19 веков. За иллюминатором кромешная тьма, видно прибудем к назначенному месту где-то к двум часам ночи. Бедной тёте Кларисе придётся не спать и дожидается нас, впрочем, Ричарду повезло гораздо меньше – он должен встретить нас в аэропорту. Я поворачиваюсь лицом в правую сторону, к маме, и замечаю её напуганный взгляд. Дело в том, что она жутко боится самолетов. Вообще-то, мама их просто не переносит. При малейшем толчке, женщина зарывается в кресло и хватает кислородную маску; про зону турбулентности стоит и вовсе смолчать. Её остренький нос сморщился, и мама начала от нервов поправлять волосы. Я улыбнулась.
– Мам, ты как? – спрашиваю я, сняв с левого уха наушник. Она поёжилась.
– Хорошо, все хорошо, – внушает в первую очередь себе мама и ещё крепче цепляется руками об подлокотники кресла. Мной овладевает приступ смеха. Такое ощущение, что ребёнок она, а не я. Через мгновение самолёт вновь затрясло, и мама вскрикнув «ой», прикрыла веки и схватилась за мою руку. Её железная хватка застала меня врасплох, и более чем уверена, что я заработала себе синяк.
– Мам, успокойся, уже все прошло, – я убираю её руку и выключаю музыку в телефоне. Женщина с недоверием посмотрела в иллюминатор, будто увидела в нем что-то подозрительное, а потом откинула голову назад, тяжело вздыхая.
– Нам лететь ещё часа три, и это целое мучение.
– Может, примешь снотворное? Так убьешь время, – я почесала затылок, все тело ужасно затекло. Молодой парень, что сидел рядом с мамой начал храпеть, а его голова упала на плече женщины. Мама выпучила глаза и подвинулась в мою сторону. Парень вскочил, сонно посмотрел на наши лица и начал просить прощения, протирая глаза. Со стороны выглядело это все забавно, особенно, когда мама скривила гримасу. По салону самолёта проходят две стюардессы в зелёных формах. Одна была блондинкой, а вторая шатенкой. Та, что была со светлыми волосами проходила около нашего ряда и предлагала, если это было нужно, свою помощь. Молодой человек, которого я теперь называю «лежебока на мамином плече» подошёл к стюардессе и что-то сказал, после чего прошёл прямо по салону. Мама выдохнула. В далёкие слышу голос стюардессы, которая всем повторяла «приятного полёта».
– Я этого не выдержу, – мама плаксиво завыла. Стюардесса подошла к нашему месту и увидев, что все в порядке, прошла дальше. Я взяла мамину ладонь. Она была холодной, что аж по телу пробежали огромные мурашки.
– Потерпи ещё чуть-чуть. Лучше думай о тёте Кларисе, о Джесс. Попробуй отвлечься, – предлагаю я, вновь включив музыку. Мама недовольно фыркает.
– Это сложно, особенно, когда каждую секунду эту посудину начинает трясти… – как только женщина произносит свою реплику, самолёт вновь затрясся, мама поёжилась и с упреком посмотрела на меня. – Вот видишь?! О чем я и говорила!
