На секунду мне становится страшно от этой пустоты, но тут мы доходим до сада Девятого января, откуда слышатся голоса, смех и треньканье гитары. Молодежь гуляет, жизнь продолжается.
Кто-то начинает петь под гитару низким голосом, и мы с Региной Владимировной ускоряем шаг. Песня, кажется, хорошая, но нам хочется пока сохранить в душе атмосферу спектакля.
– Как там наш Корниенко? – спрашиваю я. – Если вы не прочь поговорить о работе.
– Фью! Мы с вами целых три часа не говорили о работе, – смеется Регина Владимировна, – рекорд для закрытых помещений.
Это правда, обычно в компании медиков светская беседа на отвлеченные темы занимает секунд тридцать.
– Так как он?
– Как? Хреново, как еще может быть здоровый человек, запертый в психушке?
– Да? Но я его на той неделе видела, мне показалось, что держится он очень неплохо. Себя соблюдает в полном порядке, занимается общественно-полезным трудом, причем, кажется, не без удовольствия.
– Не обольщайтесь, Татьяна Ивановна! – вздыхает она. – Чем бодрее он сейчас, тем быстрее исчерпает свои ресурсы и впадет в депрессию, когда до него наконец дойдет, что все-таки он генерал, а не уборщица. Сколько он еще протянет на старом керосине? Ну два месяца, ну три… А дальше что? Любая деятельность должна приносить результат, не важно, деньги это, слава или твое собственное развитие, главное, что именно результат дает силы двигаться дальше, а когда ты тупо моешь пол, который завтра точно так же затопчут, как и вчера, то рано или поздно махнешь рукой на это бессмысленное занятие. В тюрьме он хотя бы знал дату своего освобождения, а здесь у него даже цели нет, к чему стремиться.
– И все-таки он ведет себя весьма достойно.
– Да. Такие люди как раз быстрее и ломаются. Видите ли, Татьяна Ивановна, фокус в том, что за положительные и отрицательные эмоции у нас отвечают одни и те же участки мозга, и когда мы подавляем в себе грусть, печаль, злость, обиду, то мы тем самым лишаем себя возможности полноценно радоваться и любить.
– Горя бояться – счастья не видать, – вворачиваю я народную мудрость.
– Вот именно. Поэтому все эти на первый взгляд невинные установки типа «мальчики не плачут», «не ври, тебе не больно», «на обиженных воду возят», «злятся только плохие дети» и прочие запреты на проявления эмоций обладают крайне разрушительным действием на детскую психику. Ребенок перестает понимать, чего он хочет, что чувствует, мир для него теряет краски, развивается что-то вроде эмоционального дальтонизма, а то и слепота. Ну а по мере взросления кому как повезет, кто по какой психопатической дорожке потопает. Эх, не зря говорят, что рука, качающая колыбель, правит миром…
Я согласно киваю, хотя чья бы корова мычала. Такой безалаберной мамаши, как я, еще поискать. Впрочем, сын на меня не в обиде. Одну вещь для него мы с Пашей все-таки сделали: мы никогда не считали его плохим человеком. Не в том смысле, что закрывали глаза на тревожные признаки криминального поведения, нет, просто, как говорил Паша, не объясняли злым умыслом то, что можно объяснить некомпетентностью.
Не знаю, я не слишком авторитетная мать, да и терапевт средний, но иногда мне кажется, что в повальном алкоголизме во многом виноваты наши методы воспитания, когда ребенка с пеленок начинают стыдить и виноватить. И беда не в словах, не в деструктивных установках, как считает Регина Владимировна, а в элементарном гормональном дисбалансе. Когда на тебя постоянно орут и наказывают, вырабатывается гормон стресса кортизол. Детский организм пластичен, быстро привыкает функционировать на избытке кортизола, и нормальные показатели этого гормона уже ощущаются как недостаток. Отсюда склонность к саморазрушению, к риску, необъяснимые на первый взгляд дикие поступки. Все у человека идет прекрасно, на работе его ценят как компетентного специалиста, и вдруг на пике карьеры он бросает интереснейший проект и уходит в запой. Или счастливая в браке женщина вдруг заводит любовника, который ей вообще-то сто лет не сдался. Все недоумевают, а объяснение простое – как наркоман не может без героина, так и такой человек не может без гормонов стресса.
Это, конечно, только теория, и, скорее всего, антинаучная. Не представляю себе, с помощью каких методик ее можно проверить и доказать, знаю только, что тяжелое и горькое детство бросает тень на всю оставшуюся жизнь.
– Но Корниенко-то у нас, слава богу, не младенец, – возвращаюсь я к исходной точке, – взрослый дядька, управляет собой как дай бог каждому.
Регина Владимировна замедляет шаг:
– Это-то и плохо! Пока генерал заставляет себя не понимать всей безнадежности своего положения и радоваться жизни, он истощает центры мозга, ответственные за эмоции, и когда уже не хватит сил обманывать себя, он окажется не способен даже к базовым человеческим радостям. Развернется настоящая клиническая депрессия, которая потребует медикаментозной терапии.
– В общем, здоровым человеком он от нас не выйдет?
– Будем реалистами.
