Наконец первый приблизился к земле, и тут Лев так крепко сжал ее руку, что Люда зажмурилась от боли. Открыла глаза, когда все ребята уже приземлились и, утопая в снегу, собирали парашюты.
– Фу, сука, – сказал Лев.
– Как же вы разрешаете Варе прыгать, если так волнуетесь? – спросил чернявый.
– А как она мне разрешает в армии служить? – фыркнул Лев. – Тоже волнуется, ничуть не меньше. Жизнь, куда ты денешься.
– Кстати, у нас сегодня еще одна группа будет. Не хотите?
Лев нахмурился:
– Соблазнительное, конечно, предложение…
– Пилот опытный, экипировку подберем.
– Нет, дорогой товарищ, спасибо, но, пожалуй, воздержусь. Угробите целого генерала, родина вам этого не простит, – засмеялся Лев, – клуб прикроют, Варька расстроится… Нет, пропущу в этот раз, пожалуй.
– Предчувствие?
– Жизненный опыт, который говорит, что ЧП как раз и происходят, когда идешь без подготовки и не по делу, а только чтобы покрасоваться перед невестой.
Услышав это, Люда тут же забыла, что замерзла, и поскорее отвернулась, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость и не испортить момент. Тут подбежала Варя.
– Ну что, Дщерь, хорошо. Технично, – сказал Лев так буднично, будто она не с парашютом прыгнула, а вымыла пол, – все грамотно делаешь. Ты с ребятами еще побудешь или поедем?
– Поедем, только переоденусь.
Обратно Лев снова сам вел, а Варя села к Люде на заднее сиденье, положила голову ей на коленки и уснула, как только Лев вырулил с проселочной дороги на шоссе.
Люда сидела молча, стараясь не шевелиться, а Лев поглядывал на них в зеркало заднего вида и улыбался.
Дома они быстро пообедали пельменями со сметаной, Варя пошла в свою комнату досыпать, а Лев с Людой устроились на диване под сенью Кости Косточкина.
Спускались лиловые сумерки, будто растворяя в себе весь мир, кроме них двоих и спящей Вари за дверью.
– Пусть поспит, – шептал Лев, – ей еще нас на вокзал везти.
Люда молча прижималась к нему, хотела впечататься в его ребра, пропитать его собой, чтобы он сделался неуязвим.
– Долгие проводы – лишние слезы, – Лев зарылся лицом в ее волосы, – но это еще не настоящее прощание. Не хочу обещать, но, возможно, перед убытием я сумею вырваться на выходные. Или хотя бы на один денек.
– Возвращаться плохая примета.
– Не считается, Людочка. Это будет просто еще один микроотпуск, и все.
– Ты все вещи собрал?
– Да, конечно. И твои носки.
– Там они тебе, наверное, не пригодятся.
– Еще как пригодятся.
– Самого главного-то я тебе так и не дала в дорогу.
Лев поцеловал ей руку:
– Не беспокойся об этом.
– Я думала, у нас с тобой еще неделя.
– Не беспокойся, – повторил он, – зато будет хороший повод вернуться к тебе целым и невредимым. Время летит быстро, ты оглянуться не успеешь, как я снова буду рядом.
Лев уехал. Теперь Люда изо всех сил подгоняла время, но оно тянулось как резиновое. Вечерами она дежурила возле телефона, чтобы первой схватить трубку, потому что мама с бабушкой могли и не позвать ее. Дневной распорядок обогатился походом на почту. Люда не верила, что родители опустятся до того, чтобы перехватывать письма, но рисковать было нельзя, и она попросила Льва писать до востребования.
Она так и не выяснила, значит ли что-нибудь оброненное им слово «невеста», но это было не важно. Главное, чтобы Лев был жив и здоров. Хотя бы жив.
Варя частенько звонила ей, иногда, если занималась не на клинической базе, забегала на кафедру. Они болтали о всякой всячине, пили чай, иногда ходили вместе в столовую за булочками с сахарной пудрой.
Люда видела, что Варе нравится, когда она ездит с ней в аэроклуб, и, когда могла, сопровождала ее, хоть стоять на периметре поля и ждать, когда Варя приземлится, было очень мучительно. Каждый раз она обмирала от страха, когда из самолета выпадала черная точка – расцветет ли над ней цветок парашюта, или точка камнем ринется к земле.
Еще смущало, что аэроклубовские ребята воспринимали ее, возможно с Вариной подачи, как жену генерала Корниенко и оказывали разные почести, отчего Люда чувствовала себя аферисткой и самозванкой.
Каждый раз Варя просила передать привет Игорю Сергеевичу, но Люда не могла выполнить это поручение, потому что Игорь Сергеевич вместе с другими членами семьи с ней не разговаривал.
Осуждение отца было Люде особенно горько, после того как он душевно общался со Львом и Варей. Он же собственными глазами видел, что ничего плохого с дочерью не происходит, поэтому то, что после этого он взял сторону мамы и бабушки, слегка отзывалось предательством. Нет, конечно, не таким громким словом, но все-таки между защитой дочери и собственным спокойствием он выбрал последнее.
В этот раз Люда переносила бойкот тяжелее, чем обычно. Нет, он всегда был мучителен, но раньше у нее самой была безмятежная жизнь без серьезных тревог и огорчений. Серьезных поводов для переживаний за все двадцать шесть лет случилось два: поступление в университет и распределение. Тогда она страшно волновалась, но вместе с ней психовала вся семья, поэтому было не так страшно.
