Люда встряхивала головой, шикала на себя, обзывала мелочной эгоисткой, но ничего не помогало. Вспомнилось вдруг, как она в четвертом классе попросила бабушку, которая тогда еще не вышла на пенсию и работала в библиотеке, взять для нее «Повесть о Зое и Шуре». В ответ бабушка вдруг всплеснула руками и воскликнула: «Оля, с этим ребенком надо что-то делать! В ее возрасте следует читать классику, Пушкина, Гоголя, кое-что из Толстого, а она просит «Повесть о Зое и Шуре». Бабушка выделила название книги издевательским тоном. Наверное, Люда так хорошо запомнила этот эпизод, потому что впервые сознание ее раскололось в попытке совместить совершенно несовместимые вещи. Бабушка считалась в семье незыблемым моральным авторитетом, она всегда совершала исключительно правильные поступки, но относиться к великому подвигу Зои Космодемьянской и ее брата иначе, чем с благоговением и скорбью, тоже было невозможно. Это не подлежало никаким сомнениям. Никак. И Люда не чувствовала в своем желании прочесть книгу, которую она до сих пор считала одной из самых пронзительных книг о войне, ничего дурного. Но если бабушка не уважала память Зои Космодемьянской, получается, она была не права? Та самая бабушка, которая неправой быть в принципе не может? Тогда Люда решила, что бабушка просто не знала, о ком книга, хотя как, работая в библиотеке, она могла этого не знать? Но это объяснение представлялось единственно разумным.
Потом мысль заскользила дальше, Люда вспомнила, как на семейном совете обсуждали, отдавать ли ее в музыкальную школу. Бабушка подозвала ее и попросила что-нибудь спеть. Люда послушно завела «Катюшу». «Нет, – перебила бабушка после первого же куплета, – у ребенка нет музыкального слуха. Медведь на ухо наступил». Тогда Люде было весело, она даже немножко гордилась своей уникальностью, в конце концов, не каждой девочке наступает на ухо медведь, но с годами становилось горько вспоминать, как безапелляционно, походя, бабушка вынесла вердикт и решила ее судьбу. Тем более что в седьмом классе пришла новая учительница пения, и выяснилось, что слух у Люды очень приличный, просто она плохо владеет голосом, но время упущено, музыканта из нее уже не получится. В первом классе ее отобрали в секцию художественной гимнастики, и Люда целый день предвкушала, как будет заниматься, но бабушка наложила вето. Мол, Люда слишком хрупкая, слишком неуклюжая от природы, она обязательно получит серьезную травму и останется на всю жизнь инвалидом. «Кроме того, – заметила бабушка, сильно понизив голос, – это совершенно неприличный вид спорта, ты же не хочешь, Оля, чтобы твоя дочь в одном только купальном костюме принимала двусмысленные позы при большом скоплении народа?» Люда тогда не совсем поняла, что имелось в виду, но проплакала целую неделю не столько даже из-за запрета, сколько от сознания, что она такая негодящая.
Звали ее и в танцы, и даже в кружок рисования, но «Людмила, какие тебе дополнительные занятия, когда ты еле-еле осваиваешь школьную программу!».
Люда и правда училась не блестяще, не как Вера, на которую следовало равняться, но вот странность, обычно люди сначала пытаются что-то делать, и только потом, когда у них ничего не получается, приходят к выводу, что конкретно эта деятельность, возможно, не самая сильная их сторона.
Люде же было понятно, что она не сильна в точных науках, еще задолго до того, как она увидела в учебнике первый пример. «Отсутствие способностей к математике – это у нас семейное, – вздыхала бабушка, – Верочка с таким трудом получила свои пятерки».
Что ж, Люда открывала учебники по математике, уже заранее зная, что у нее ничего не выйдет, мозгов не хватит найти верное решение.
И так было во всем. Бабушка постоянно говорила ей о том, какая она, прежде, чем Люда сама успевала это осознать. Стоило Люде намылиться гулять с ребятами во двор, как ее останавливали и сообщали, что она нежная домашняя девочка, а не какая-то там оторва. Ей давали читать Диккенса и Оскара Уайльда с извещением, что у нее развитый художественный вкус и тонкая душа. Усаживали за швейную машинку, приговаривая, какие у нее ловкие ручки и как она любит домашнюю работу.
И сопротивляться этому было невозможно. Дома ее видели только в образе милой и слегка недалекой домашней девочки, только в этом узком диапазоне характеристик ей было уготовано место в монолите под названием «семья».
Если вдруг прорастало что-то живое, что не укладывалось в рамки, то его следовало безжалостно отсечь с помощью волшебной фразы «прости меня, пожалуйста, я больше так не буду», иначе Люда просто переставала существовать для родителей и бабушки.
«Маска так приросла к лицу, что теперь и не узнаешь, какая я была настоящая», – вздохнула Люда.
Думать такие мысли на бабушкиной могиле было неправильно и даже грешно, но, раз начав, Люда уже не могла остановиться.
