Вдруг ей пришло в голову, что бабушкино пристрастие одевать ее в старье было тоже не совсем нормальным. Никто не спорит, донашивать за старшим – естественная участь младшего ребенка, но потом-то она выросла, а бабушка все еще зорко следила, чтобы у нее, не дай бог, не появилось ни одной приличной вещи. Под разными предлогами она добивалась того, чтобы внучка выглядела как жалкая нищенка, и так искусно это делала, что Люда до встречи со Львом даже не понимала, насколько нелепо выглядит. Именно бабушка настояла, чтобы Люда отдавала большую часть зарплаты родителям, хотя она явно не наедала на семьдесят рублей в месяц и ее доля за коммунальные платежи тоже не покрывала эту разницу. Но семья – это же единое целое, у нас все общее, мы все друг за друга горой, и мама с папой лучше тебя знают, как оптимально распорядиться финансами в интересах семьи. В самом деле, зачем тратить деньги на новые вещи, которые в руки взять противно, когда можно соорудить настоящую прелесть из старых запасов.
Люда не думала, что бабушкой руководили меркантильные интересы. В грехе жадности ее не мог бы обвинить даже злейший враг. И на себя она тоже не тратила, по сорок лет носила одни и те же вещи и в целом вела аскетический образ жизни. В общем, внучкины деньги ей сто лет были не нужны, причина была иная, и непонятно, лучше или хуже.
Бабушка просто не хотела, чтобы у Люды была своя жизнь. Ей нужна была домашняя девочка, чтобы всегда ласковая, всегда под рукой, за которую не надо волноваться, что она упадет с дерева головой вниз. Никому в семье не нужно было, чтобы Люда просиживала вечера за пишущей машинкой, с головой погружаясь в вымышленные миры, и, зарабатывая на этом приличные деньги, как Вера, гоняла по конференциям и командировкам, влюблялась, выходила замуж… Нет, она, тихая незаметная мышь, должна была сидеть дома при бабушке и папе с мамой, обеспечивая им спокойствие и комфорт. Вот и причина, почему так на нее взъелись из-за романа с генералом. Это блестящая красавица Вера должна была за него выйти, чтобы семья могла гордиться ею на все сто процентов, а Люде была уготована совсем другая участь, с которой она посмела не согласиться.
Семья – единое целое, монолит, убежище… Никто и никогда не будет тебя так любить, как папа с мамой… Только дома тебя поймут и утешат…
Да-да, все верно. С одной маленькой поправочкой – только когда ты играешь предписанную тебе роль и играешь хорошо. В семью как на карнавал – без маски не пускают.
«Ты не хотела, чтобы я жила, – прошептала Люда, поправляя немного съехавший с могилы венок, – так не сердись, что я не виню себя за то, что тебя убила. Потом, если у меня все наладится, если я когда-нибудь буду счастлива, я вспомню хорошее. Обязательно вспомню, потому что оно было, и немало, и заплачу, и буду очень сильно скучать по тебе. Но в горе, прости, ты плохая утешительница».
Она встала, отряхнула руки, и собралась уходить, но остановилась, глядя, как неподалеку женщина горько плачет на такой же свежей могилке, как у бабушки.
«Вероятно, это не мое дело, – вздохнула Люда, – кладбище, тут все горюют. Будет даже неприлично, если я подойду».
Она сделала несколько шагов по направлению главной дорожки, но потом все-таки обернулась, и, лавируя между оградок, направилась к женщине.
Охрана в нашем богоугодном заведении серьезная, но когда ты меряешь людям давление как заведенная, слушаешь «сердечко» и песни про суставы, спину и погоду, то все двери перед тобой открыты. Я без всяких препятствий провожу Люду в свой кабинетик, сообщая всем заинтересованным лицам, что это моя племянница на консультацию.
Люда волнуется, мнет в руках ремешок от сумочки, а когда я усаживаю ее на стул, заплетает ноги в немыслимый узел. Теперь я отчетливо помню, как много раз видела ее на лавочке у проходной, и удивляюсь, почему не узнала раньше. Наверное, это первый привет от надвигающегося маразма.
Девушка судорожно вздыхает и нервным движением поправляет прическу. Сегодня она явно спала на бигудях и с распущенными по плечам локонами чем-то похожа на Марину Влади.
Тем временем я набираю телефон Регины и говорю: «Объект прибыл». «Прием», – смеется она и кладет трубку.
На всякий случай я проверяю, что истории болезни все отнесены на пост, а в кабинете нет потенциально опасных предметов. Да, я знаю, что Корниенко нормальный, но если есть хоть один на миллиард шанс ошибки и можно его исключить, то надо исключить.
– Спасибо вам огромное, – бормочет девушка.
– Да не за что, не чужие люди!
Тут я вспоминаю, что за разговорами про Корниенко так и не выяснила, кто у Люды похоронен рядом с моим мужем.
Несколько минут мы напряженно ждем, и тут наконец дверь приоткрывается.
– Можно, Татьяна Ивановна?
Люда вскакивает.
– Ой! – говорит Корниенко.
– У вас двадцать минут, – строго говорю я и выхожу в коридор.
