Он вспоминал других профессоров, изгнанных из Римского университета, будто шел по кладбищу и читал надгробные надписи. Среди них был Энрико Ферми, получивший Нобелевскую премию по физике в 1938 году. Его жена, Лаура, была еврейкой, поэтому он эмигрировал. Лео Пинчерле, внук математика Сальваторе Пинчерле, основателя функционального анализа в Италии. Федериго Энриквес, Бруно Росси, Эмилио Сегре, Серджио Де Бенедетти, Уго Фано, Эухенио Фубини, Бруно Понтекорво, Джулио Рака, Франко Разетти — и многие, многие с других факультетов университетов Рима, а также Турина, Болоньи, Павии, Падуи, Триеста и Милана.
Сандро задавался вопросом, а совершил бы он когда-нибудь столь же гениальные открытия, как Туллио Леви-Чивита. Вряд ли… Но Сандро точно знал, что хотя бы попытался. С самого детства он к этому стремился, с того дня, когда
Сандро в последний раз окинул дом взглядом. Строение окружала невысокая серая стена с колоннами, обрамлявшими железные ворота. Он подошел к воротам, катя свой велосипед, тихо помолился, а потом, вынув из кармана маленький камешек, положил его на столб.
На вечную память от одного еврейского математика другому.
Элизабетта пересчитала деньги и продуктовые карточки, вырученные после ужина, и порадовалась, что они снова вышли в плюс, — удача в такие непростые времена. Ресторанный бизнес страдал от нехватки продовольствия, но Элизабетте удавалось держать «Каса Сервано» на плаву — она сама делала пасту, наняла всего одну официантку, прибегая время от времени к помощи Софии. Сахар и кофе было не достать, но она варила эрзац-кофе из цикория и растягивала муку, добавляя в нее мякину и перетертую картофельную кожуру. Элизабетта приносила свежую зелень из своего сада на крыше, который по-прежнему оставался убежищем для нее и кошек, где они спасались от Недды, Мартины и детей.
В кухню, снимая фартук, вошла София. Когда-то она была красавицей, но с тех пор, как Паоло ушел на войну, постарела. Карие глаза выглядели усталыми, наружные уголки их опустились, а в темной шевелюре начала пробиваться седина.
— Я прибрала в зале. Пора и домой.
— А у меня хорошие новости. Мы заработали столько же, сколько вчера вечером. — Элизабетта положила лиры в холщовый мешочек и протянула ей.
— Спасибо. — София взяла свою сумочку и со вздохом убрала туда мешочек с деньгами. — Как же я ненавижу немцев, которые у нас ужинают. Их каждый день все больше. Обращаются со мной как с мусором.
—
— Знаю, они наши союзники, но этот союз с самого начала был обречен, — нахмурилась София. — А Паоло пишет, что дела все хуже. Говорит, мы проигрываем. Каждую ночь молюсь, чтобы война поскорее закончилась. Даже если проиграем — плевать.
— Да, и я так считаю. Похоже, близок конец, хоть пропаганда в газетах трубит обратное. — Элизабетта понимала, что после поражения в Сталинграде и Тунисе удача отвернулась от фашистов. Поговаривали, будто это Муссолини сбил страну с пути. Элизабетта порой задавалась вопросом, предан ли Марко фашизму как раньше, но запрещала себе о нем вспоминать. Она так и не выяснила, как именно ее отец сломал руки.
— Я все время беспокоюсь о Паоло.
— Не сомневаюсь. — Элизабетта тоже все время тревожилась о Сандро. Евреи Рима находились под гнетом расовых законов, она даже не представляла, чем кормятся Сандро и его семья. Она часто захаживала в гетто, надеясь хоть мельком его увидеть, но потом перестала. И все же она его по-прежнему любила. Фашисты не могли ей это запретить.
— И ребятишки по отцу скучают. Я не включаю радио, а то они задают столько вопросов.
— Мне так жаль. — Элизабетта обняла Софию. — Хочешь, я плюну нацистам в пасту?
— Правда? — удивленно расхохоталась София.
— Нонна подсказала. Я училась у лучших.
— Да, верно. — София с симпатией посмотрела на нее. — Я тоже по ней скучаю.
— Ради нее мы и продолжаем наше дело, — ответила Элизабетта, похлопав подругу по спине. — Доброй ночи.
— Доброй ночи.
София ушла, и на Элизабетту навалилась печаль. Она оглядела кухню, задержавшись взглядом на буфетной — тронном зале Нонны. Зайдя туда, она погладила пальцами крышку стола, ногтем царапнула муку, застрявшую в волокнах дерева. Казалось, она прикасается к самой Нонне, будто они так и остались вместе, в жизни и в смерти.
Позади послышался какой-то шум.
— Забыла что-то, София? — спросила она и повернулась, но там была не София. Посреди кухни стоял рослый темноволосый мужчина. Элизабетта перепугалась, догадавшись, что после закрытия не заперла входную дверь. В Риме теперь свирепствовала преступность, но мужчина вовсе не казался злодеем. Он был тощим, как скалка, потрепанный пиджак и брюки болтались на нем.
