Сама не знаю, откуда во мне столько смелости. Во-первых, откуда столько смелости в принципе на такое предложение самой для себя. А во‐вторых, еще чтобы и самой предложить.
Куда меня понесло?
Совершенно не удивляясь, с тем же непроницаемым лицом, Рамос отвечает:
– Не уверен, что стоит.
Медленно переводит взгляд с окна на меня и отпивает кофе. Как будто, блин, я ему в теннис предложила сыграть!
Поднимаю на него глаза с явной досадой:
– Не хочешь?
– Боюсь, что захочу большего.
До меня начинает доходить. Перехватив ложку поудобнее, вновь принимаюсь намешивать кофе:
– Поэтому так со мной общаешься? Не хочешь пробудить чувства?
Мне-то уже поздно об этом спохватываться. Горькая ухмылка скользит на его губах.
– Если бы они были в спячке, – но тут же добавляет, не давая возможности развить эту тему: – Смысл опять это повторять? Ничего не изменилось, все такое же, как было год назад. И все закончится тем же. Только мучить друг друга, чтобы потом вновь разойтись. Зачем?
– Ну, – жму я плечами, – может, потому что «мало» всегда лучше, чем «ничего»?
– Иногда «мало» может доставить проблем намного больше.
– Ты сам говоришь, что… не совсем равнодушен ко мне. А я в Нью-Йорке, стыдно признаться, только и занималась тем, что пыталась найти в парнях что-то похожее на тебя.
Господи Иисусе, Анжела, куда тебя несет? Когда вернусь домой, тысячу раз пожалею, что призналась ему в этом позоре. Кто еще скажет бывшему парню, что старается найти нового, который был бы похож на него?
– Думаешь, с нами может случиться что-то более худшее оттого, что мы пообщаемся немного? – подвожу я итог.
– Но ты же не пообщаться хочешь, – проницательно замечает он.
– Ну а почему бы и нет? Я все равно здесь буду лето, ты тоже. У нас обоих никого нет, и мы оба… все еще испытываем чувства. Почему бы нет?
– Опять будет больно, – бесстрастно сообщает он, – больнее, чем сейчас.
– Вряд ли.
– Уверяю тебя.
– Ну тогда оно того стоит, – злюсь я, – в этом уже я уверяю тебя.
А уже через четверть часа мы впервые за год сливаемся телами в его постели. Я приникаю к его горячему телу, не в силах поверить, что могу это сделать. Кажется, он испытывает ту же неутолимую жажду.
В какой момент мы наплевали на наши вразумительные рассуждения?
В какой момент вообще пришли ко всему этому от простой болтовни о картине? Что я скажу Кэти…
Но в этот момент все словно отходит на задний план. Есть только он, я, и то вожделенное ощущение близости, которого мне не хватало. И не только физической – я чувствую, что он тоже все еще далеко не равнодушен ко мне. Он рывком прижимает меня к себе еще сильнее, а когда все кончается, мы падаем на подушки.
Я бывала раньше в доме отца Сантино не так часто, и то только в комнате самого Сантино. Нам повезло, что сейчас его отца нет дома, потому что лезть ко мне в комнату при маме было бы проблематично.
Я тут же поворачиваюсь на бок и прижимаюсь щекой к его груди, хоть и чувствую, как он тут же напрягается. Понимаю, что это ни к чему не приведет, и что он прав – пока не изменятся обстоятельства или мы сами, все это лишь летний путь в никуда. Вечный июль.
И все равно я так счастлива лежать рядом с ним сейчас.
– Я тебя… – уже почти срывается с моих губ, как он резко прижимает мне свою горячую ладонь ко рту.
– Не надо, – сухо просит он, – давай без… признаний. Так будет еще тяжелее.
Возмущенно убираю руку от своего рта и, приподнявшись на локте, претенциозно смотрю на него:
– А мне всегда казалось, Сантино Рамос не ищет легких путей?
Он устало усмехается, но ничего не отвечает. Я фыркаю:
– Я не собираюсь скрывать того, что очевидно. Рядом мы или нет, в одной постели или в разных городах, я все еще люблю тебя.
На этот раз он не закрывает мне рот ладонью, но вздыхает так глубоко, словно мои слова – самое большое бремя в его жизни.
– Спасибо, что ответил взаимностью, – киваю я, вновь улегшись обратно.
Однако и этим ничего не могу от него добиться, поэтому обиженно добавляю:
– Как бы ты ни пытался держать меня на дистанции, мы уже лежим вместе, а значит оба проиграли. Рано или поздно ты все равно сдашься, так зачем тратить время еще и на это?
– Именно поэтому я и не хотел этого начинать, – заявляет он.
Его слова сильно задевают. Мы оба поддались нашим чувствам, но я не пытаюсь от них отгородиться, хоть и понимаю, что все это достаточно шатко. Я наслаждаюсь моментом, наслаждаюсь им самим, – а он будто нарочно портит.
Словно задается целью меня оскорбить.
– Дело не в этом, – отвечает Сантино на мои обвинения, – просто то, что мы сейчас делаем… типа, знаешь, это очень похоже на любовь к злой собаке. Однажды мы протянули к ней руку, и она разодрала ее в клочья. Прошло время, собака такая же злая, а наша рука даже не зажила, – но мы так хотим ее погладить, что вновь протягиваем руку, зная наверняка, что псина опять кинется. Пахнет каким-то мазохизмом.
– А если рука все это время была в собачьей пасти? – я начинаю, как прежде, выводить пальцем узоры на его обнаженной груди, – мы ее не вытаскивали, потому по сути ничего такого.
Он вздыхает и тянется к пачке сигарет на тумбе.
