Он поставил меня в тупик. Игра это или он с чего-то вдруг и правда хотел этого, но я окончательно теряю суть и цель своего прихода. Вновь, будто в том доме культуры три года назад, не знаю, что сказать, и чувствую себя до безобразного по-идиотски.
– Рада, что у тебя все сложилось удачно, – говорю я в итоге, – правда. Это здорово.
Он не спускает с меня глаз:
– А у тебя как? Окончила вуз?
– Да, – решаю не упоминать, с какими оценками и так далее, – тоже все хорошо.
Разговор начинает казаться абсурдным. Я пытаюсь говорить о том, что меня не интересует, старательно избегая волнующего вопроса, порожденного его заявлением.
В итоге следую совету Кэти «не строить из себя черт знает что» и спрашиваю:
– А зачем ты меня ждал?
Улыбается, словно ответ очевиден:
– Хотел тебя увидеть.
Сую руки в карманы брюк, потому что пальцы уже болят от растираний:
– Зачем?
Сантино слегка хмурится, будто пытается во мне разобраться. Что ж, если так, то у нас это сейчас обоюдно. И уверена, у меня задача намного сложнее.
В итоге он слегка трясет головой, будто выкидывая ненужные вопросы, и предлагает:
– Может, продолжим разговор в кафе? Здесь слишком людно и шумно.
Его предложение волнующее, и, несомненно, первое, что я хочу, – это согласиться и ломануться с ним хоть на край света. Но кто знает, чем это все кончится – с утра растворится, словно снег, а я так и не успею сказать об Оливии.
Кэти меня тогда сожрет.
– Нет, подожди…
Теперь Сантино хмурится еще сильнее, меж его бровей проступает расщелина. Он словно медлит с вопросом, но все-таки задает его:
– У тебя есть кто-то?
Уже почти срывается «нет», но тут я решаю, что в шуточной форме рассказать о таком серьезном заявлении, как ребенок, мне будет гораздо проще. Потому невозмутимо дергаю плечами и отвечаю:
– Да, есть.
Рамос мрачнеет:
– М-м.
– Это девушка, – продолжаю я невинно, и он изгибает бровь, – совсем юная, правда…
Теперь на его лице уже весь спектр эмоций.
Так, ладно. Раз-два-три.
– Я говорю про твою дочь, Сантино, – выпаливаю я и замолкаю.
Бам! Срабатывает эффект неожиданности, окончательно содрав невозмутимость с его вытянувшегося лица. Потом он, видимо, что-то пытается подсчитать в голове, и я ему помогаю:
– Я родила ее после… нашего последнего лета. Сейчас ей уже почти два с половиной года. Я назвала ее Оливией, но ей нравится, когда ее зовут Олив.
Пытаюсь разрядить обстановку и с напускным возмущением, совсем как раньше, выпячиваю губу:
– Несмотря на то, что рожала ее я, она как две капли воды ты.
Знал бы он, чего мне стоит это деланое равнодушие, когда внутри все переворачивается с ног на голову и летит к чертовой матери.
Тень замешательства все еще бегает по его лицу, когда он вновь смотрит на меня:
– Подожди… ты тогда родила от меня ребенка?
– Да.
– Почему сразу не сказала?
Жму плечами:
– Зато сейчас говорю.
Осторожная улыбка касается его губ, но тут же сходит. Он будто боится поверить во что-то такое призрачное, как чьи-то слова.
– Покажи мне ее, – просит он.
– Кого?
– Мою дочь.
Я тянусь уже за телефоном, понятия не имея, какое именно фото показать. Он обходит и встает за моей спиной, и это нервирует еще больше – теперь у меня даже нет времени выбрать, потому что он уже пялится в мой телефон.
Проклятье, тут еще и мои фотки, далеко не такие помпезные, как я сейчас.
Черт, черт, черт…
Я быстро пролистываю ленту, стараюсь среди этих мельтешащих блямп найти хоть одну фотку дочери. Наконец попадаю – тут она с моей мамой этим летом.
Не знаю, как лучше – листать самой или нет, – и в итоге протягиваю ему телефон, но так, чтобы экран и я видела. Он берет его, внимательно глядя на маленькую девочку на фото. Темные волосы, темные глаза. Его настоящая мини-копия.
– Можешь листать вправо, – говорю я.
Он так и делает. Одна фотка за другой. Вначале она на руках у моей мамы, потом уже на сама на диване. Вот извозилась в шоколаде, а здесь у нее шоколад забрали, и она плачет. На следующей она уже капризно вопит, пытаясь криком добиться шоколада обратно.
Замечаю, что с каждой просмотренной фоткой на губах Сантино все различимее проступает улыбка. Сначала неуверенная, недоверчивая и едва заметная, потом чуть шире, осторожная. Когда я показываю ему ролик, где Олив вовсю презентует миру слово «педик», он уже смеется.
– Это Кэти научила, теперь никак не отучить, – с легкой усмешкой замечаю я.
Ролик заканчивается, и он продолжает смеяться, отдав мне телефон. Как раз в этот момент его окликает кто-то из организаторов, но он отмахивается, даже не повернувшись.
Тогда мужчина повторяет еще раз, уже подходя, и Сантино с раздражением оборачивается:
– Позже, я занят.
Сталь в его голосе заставляет мужчину кивнуть, хоть и вижу на его лице некоторое недовольство.
Блокирую свой телефон и сую в карман. Ну вот вроде и все, считай, рассказала. Кэти может мной гордиться.
– Лучше не надо, – говорю ему я, – если дела, ты лучше разберись. Мне, по большому счету, уже пора.
– Подожди, – просит он, – собственно, я все еще предлагаю продолжить разговор в кафе.
