Рамос заметно напрягается и не сразу понимает, как именно держать ребенка, и вскоре спешит передать мне ее обратно, но не спускает с нее глаз весь вечер, то и дело пытаясь как-то ее разговорить, рассмешить или что-то в этом роде.
Ему нужно время, но, уверена, он станет отличным отцом.
– Раз вы теперь снова сладкая парочка, – невозмутимо заявляет Кэти, усевшись в кресле, но глядя на Сантино, – то давай мне тогда деньги за билеты, папаша. И в общем за мои мотания. Меня из-за этого уволили, между прочим, так что если все чики-бамбони, жду твоих зеленых благодарностей.
Кэти мне и не говорила, что ее уволили за внеочередной отъезд. Получается, из-за меня. Но она говорит об этом так легко и непринужденно, вновь намекая Сантино о деньгах, что мы с ним смеемся над тем, что Кэти никогда не изменится.
Шутки шутками, но Рамос реально протягивает Кэти несколько купюр, общей стоимостью раз в пять больше, чем надо было, чтобы окупить расходы и накинуть сверху. Даже у подруги глаза на мгновение вылезают из орбит, но в следующий миг она уже невозмутимо принимает все деньги и кивает, словно на меньшее-то и не рассчитывала и что он вообще легко еще отделался.
Ближе к вечеру, когда Олив начинает клевать носом, Кэти шуточно заявляет, что в указанную оплату входили и услуги няньки на сегодняшнюю ночь. Нам не приходится повторять дважды, чтобы мы поняли ее широкий жест.
Ночь лишь для нас двоих.
Чмокнув подругу в щеку, я ухожу вслед за Сантино навстречу нашей ночи. Мы вновь забегаем в ресторан, но очень быстро, чисто поесть, и потом он вновь тянет меня прочь. Мы ездим на машине, целуемся, дурачимся, обнимаемся, а после всю оставшуюся ночь проводим в отеле, не в силах насытиться друг другом.
Останавливаемся лишь для того, чтобы Сантино выкурил очередную сигарету, потушил ее о тумбочку и вновь привлек меня к себе.
Я не могу оторваться от него ни на мгновение, и чувствую то же самое желание, исходящее от него. Мы сливаемся целиком – не только тела, но и мы сами, теперь уже вместе и без всяких «но» и «если».
Когда я наконец с первыми рассветными лучами касаюсь щекой его груди, он кладет мне руку на талию, прижимая к себе сильнее.
– Ты знаешь, что ты самое лучшее, что случалось со мной? – уточняет он, усмехнувшись.
– После твоей карьеры, разумеется.
– О, конечно, – с напускной серьезностью говорит он, делая очередную затяжку, – ты и близко не стоишь рядом с моими картинами, не смей об этом даже думать.
Мы опять смеемся.
Маме я рассказываю обо всем только тогда, когда уже приходит время рассылать пригласительные на свадьбу. Она очень сильно удивляется, потом, видимо, сочтя это своим материнским долгом, предупреждает меня, как бы все не обернулось как всегда, но я объясняю, что теперь все по-другому. Совсем по-другому, и черные полосы остались позади. Теперь только белые.
В тон моему платью.
Конечно, следует период принятия, порядка девяти часов от утра, когда я ей позвонила, до вечера, когда она уже прислала мне два платья, возбужденно выспрашивая, какое из них лучше будет гармонировать с ее туфлями и какой ей лучше сделать макияж, чтобы не перещеголять меня на моей же свадьбе.
Я смеюсь.
Да, за это я люблю свою маму. Она умеет быть и серьезной, и веселой, и посоветовать, но при этом не настаивать на своих советах, если они оказались невостребованными. Мне кажется, такие навыки необходимы каждому родителю. Когда Олив подрастет, я искренне постараюсь повторить мамину модель поведения.
Как должен себя вести отец, мне смутно понятно, так как своего папашу я не считаю образцовым, но думаю, Сантино справится с этой задачей как-нибудь без моих наущений. По крайней мере, он уже сделал то, чего я не смогла сделать за все два с половиной года – запомнил каждое имя в «Свинке Пеппе» – любимом мультике Олив.
Довольно в скором времени мы выбираем дом, и он его покупает, и мы перебираемся туда еще до свадьбы. Мы решили не менять город жительства и остались в Нью-Йорке. Зато качество жительства, конечно же, сильно изменилось. Не просто дом, а настоящий трехэтажный пентхаус с бассейном, садом, полем для гольфа и так далее. Не уверена, что каждая комната в доме даже будет нами использоваться, но Сантино захотел именно такой.
Он жил еще беднее, чем мы с мамой, и теперь, как я успела заметить, пытается наверстать все и сразу. Пустить деньги везде, куда только можно, и обрести все материальное, чего раньше позволить себе не мог. Что ж, ладно, я не против громадного дома, как из мультиков «Дисней». Это клево.
Наша дочка будет расти, словно принцесса в башне, как Рапунцель. Хм-м, нет, у нее пусть и хороший финал, но юность такая себе. Пусть она лучше будет как принцесса Меринда – самодостаточная, самоуверенная и точно знающая, что хочет от жизни. А главное – всем принцам люлей пораздает, если ее что не устроит.
