Это сказалось и на его внешности. Он заметно постарел. Нет, не стал вдруг стариком лет пятидесяти, с сединой, залысинами и вставной челюстью, но меньше тридцати пяти сейчас я бы ему точно не дала. Морщины, которые у меня только начали появляться и которые я каждое утро рассматриваю в зеркало, замазывая кремами, у него уже несвойственно возрасту заметно углубились.
Я слышала, что наркотики делают подобное с человеком. Неужели после моего ухода и хоть какого-то контроля он все-таки пересел на что-то еще более тяжелое? Был ли в его жизни героин?
Или, может, он в самом деле их смог бросить, – а это результат его решения? Я не знаю.
Просто стою и молчу, пока он наконец не склоняет голову и не спрашивает:
– Впустишь?
Голос его бесцветный, словно из него разом выкачали всевозможные краски. В какой-то момент мне даже кажется, что я вижу лишь тень Сантино и надо дождаться, пока он сам подойдет. Кажется, он замечает мою озадаченность, и горькая усмешка мелькает на его губах.
Я неопределенно жму плечами.
– Олив сказала, что вы теперь живете у твоей матери, – объясняет он, откуда знает адрес, – вот я и решил… прийти.
– Да, она говорила, что видела тебя.
Он улыбается:
– Помнит меня.
– Конечно, ей ведь было не два года, когда мы… развелись, – говорю я, – первые месяцы она постоянно о тебе спрашивала.
Улыбка сходит с лица Рамоса, словно он понимает вдруг, что упустил что-то важное. Он все еще стоит на пороге, и я отхожу чуть в сторону, давая ему пройти:
– Но Олив сейчас нет. Она гуляет с подругой.
Он отстраненно кивает и не спеша заходит внутрь. Мы так же молча доходим до кухни, но с ней связано слишком много нашего личного, потому сделав чай, я предлагаю ему перейти в гостиную. Кажется, он понимает, почему именно, но, может, и нет. Соглашается, и мы садимся в кресла друг против друга.
– Неважно выглядишь, – говорю я, скорее как факт, чем с желанием задеть.
– Знаю, – усмехается он, – зато ты, как всегда, прекрасна.
– Не надо, – хмыкаю я, – у меня есть зеркало, Сантино, и я все вижу.
– Значит, тебе пора проверить зрение.
Раньше бы его флирт заставил меня покраснеть или улыбнуться, но теперь он настолько неуместен, что мы просто оба замолкаем и в тишине слышно, как потягиваем чай из чашек.
Кажется, Рамос понимает, что раз пришел, то должен заговорить первым. Да и не только поэтому. Много причин. Но вместо объяснений своей жизни за последние два года он спрашивает:
– Почему вернулись?
– Работа, – жму плечами, – меня уволили, а Олив в этом году надо в школу. В общем, доходы не сходились с расходами, а здесь хотя бы за жилье платить не надо.
Он понимающе кивает.
– А ты? – парирую я.
Сантино внимательно смотрит на меня, словно пытаясь выискать истинный вопрос в моих глазах, после чего говорит:
– Я больше не употребляю.
– Бросил или деньги закончились? – сама поражаюсь, как мне удается этакая невозмутимость в голосе.
Он так же равнодушно жмет плечами. Да уж, картина маслом, будто разговариваем о новостях утренней газеты, а не о том, что разрушило нашу семью и жизнь в целом.
– Сначала деньги, – говорит в итоге, – ну и так само собой как-то…
– Вовремя, – киваю я, не выдержав.
Он понимает, что я этим хочу сказать, и мрачнеет. Замолкает и вновь отпивает из чашки. Когда его чай кончается, он вновь поднимает на меня глаза:
– Я правда виноват, Анжела.
– Не стоит, – отмахиваюсь я, – правда, думаю, в этом нет смысла.
– Нет, есть. Я просрал всю свою жизнь, всю нашу жизнь, просрал карьеру, спустил к чертовой матери в унитаз и все деньги…
– Ни цента не осталось? – уточняю я, и он мотает головой.
– Поэтому и вернулся, собственно, – говорит он.
– Кэти сказала, твой отец умер.
– Да.
– Мне жаль.
– Жалеть надо живых, мертвые уже нашли покой, – говорит он.
Мы вновь замолкаем.
– Я правда виноват перед тобой, – повторяет он, – как еще никогда раньше. И перед тобой, и перед Олив.
Я ничего не отвечаю. Да и что тут можно ответить? Отрицать глупо, а соглашаться с этим – какой смысл? Он и так это понимает.
– В какую школу она пойдет? – спрашивает Сантино.
– Думаю, отдам ее туда же, где я училась. Ну и ты пару месяцев.
Слабая усмешка скользит на его губах, точно он вспомнил что-то далекое-далекое, но приятное душе:
– Ага, пока не разбил окно этого толстосума.
– Он не на шутку взбесился, – улыбаюсь я, – зато ты выиграл десять баксов.
– Откуда знаешь?
– О, ты тогда на целую неделю стал самой обсуждаемой темой школы.
Мы оба усмехаемся, точно давней шутке, но после чего улыбки вновь, будто механическая пружина, стягиваются обратно к исходному положению. Кажется, их уже нельзя зафиксировать в другом положении надолго.
Замечаю, как взгляд Сантино скользит по безымянному пальцу моей левой руки. Его кольца там давно нет, но и другого не появилось. Как и на его пальце. Мы ничего не спрашиваем, но нам обоим и так все понятно.
Был бы кто-то у меня – помог бы удержаться на плаву в Нью-Йорке, подсобил деньгами. Был бы кто у него – об этом давно бы уже знала Кэти, да и он бы вряд ли заявился ко мне в дом.
