Взгляд Рамоса падает куда-то мне за спину и зацепляется на мгновение. Я рефлекторно оборачиваюсь. Понятно, заметил картину. Ту самую картину, которую он мне подарил после конкурса, которая кочевала со мной из квартиры в общий дом, потом опять в квартиру, а теперь приехала в Чикаго.
Все в той же раме, только теперь висит на гвозде, а не обмотана скотчем.
– Она все еще у тебя, – улыбается он.
– Да, она мне нравится.
– Мне тоже.
И вновь замолкаем.
Словно в плохо написанной сцене, между нашими краткими диалогами неизменно повисает гнетущее молчание. Было бы неплохо, если бы наконец пришла мама или бы забежала Олив, дав нам возможность переключиться на нее, но все они словно нарочно запропастились.
– Может… попробуем все сначала? – спрашивает он, но вместо нервного смешка, который был бы логичен, я лишь молча смотрю на него. – Я не говорю о том, чтобы начать все с чистого листа, – объясняет он, – забыв всю фигню, что была, или, наоборот, все хорошее, что тоже было. Это бред и получится, только если нас обоих сразит Альцгеймер.
Он усмехается, и я отвечаю легкой улыбкой.
– Но… можно просто попытаться пожить? – предлагает он, – что бы ни происходило в моей долбаной жизни, постоянно в ней одно. То, что я люблю тебя.
– Кажется, это наше проклятье, – сухо замечаю я.
– Возможно, – соглашается он, – я бы не стал пытаться навязываться и вновь просить тебя дать нам шанс. Я сам все испоганил, и логично, если ты решила бы построить жизнь без меня. Но раз вы все равно здесь, у тебя вроде никого нет. Почему не попробовать? Вы могли бы переехать ко мне, а не жить с твоей матерью. В конце концов, у нас общая дочь, и мы бы могли воспитывать ее вместе.
– Однажды мы уже пытались, – напоминаю я.
– Я виноват, но вряд ли мои слова как-то изменят прошлое, Анж. Я лишь предлагаю как-то попытаться в настоящем.
Я молчу, перебирая пальцы. У него все так просто – давай сойдемся, давай опять поиграем в семью. С другой стороны, вряд ли это хуже того, чтобы жить с мамой?
– Что, если все опять покатится к чертям? – спрашиваю я.
Сантино жмет плечами:
– Не знаю, есть ли что-то еще ниже. Но по крайней мере могу поклясться, что не пью и не употребляю. И не собираюсь.
– Звучит воодушевляюще, – саркастично замечаю я.
Он усмехается:
– С годами запросы понижаются, да?
– Кажется, скоро я начну радоваться, что мужчина не ссытся под себя.
Он смеется, но смех выходит каким-то хриплым, и он откашливается, чтобы «сбросить» эту хрипоту.
Достает сигарету, но, заметив мой взгляд, спрашивает:
– Я могу?..
– Лучше на улице. Мне без разницы, но мама… будет не в восторге, если дом провоняет табаком.
– Ладно, тогда позже, – он засовывает пачку обратно в карман. Облокачивается локтями о колени, таким образом как бы слегка подавшись ко мне.
– Ты еще любишь меня? – спрашивает он.
– Как и ты.
Сантино кивает.
– А знаешь, чем ты привлекла меня тогда, когда появилась на исправительных работах?
Удивляюсь, что он вдруг решил сейчас это вспомнить, но спрашиваю:
– Чем?
– Своим появлением, – заявляет он, и я не могу сдержать усмешки. Он тоже ухмыляется и кивает, – да, именно тем что ты вообще там появилась. Такая пай-девочка, бантики и учебники, а тут вдруг работы. Меня всегда чертовски манил тихий омут. В нем обычно водятся самые разгоряченные черти.
– Лучше бы тебя притягивали ангелы.
– Что поделать? – с напускной небрежностью жмет он плечами. – Меня тянуло к чертям.
– И что, оправдала я твои ожидания?
– Как видишь. В тебе есть черти, – говорит он, – но есть и ангелы. Ты балансируешь, и этим всегда меня завораживаешь. Я так не умею.
Дверь открывается, и забегает Олив. Судя по тому, что за порогом я вижу светлую макушку Мегги, Оливия зашла попить воды. Но стоит ей увидеть отца, как она с восторженным криком:
– Папа пришел!! – кидается к нам.
Сантино встает, готовясь подхватить ее на руки, но перед этим слегка склоняется ко мне, напоминая о своем предложении:
– Подумай хотя бы, я подожду сколько надо.
Ждать приходится достаточно.
Видимо, я становлюсь слишком опасливой, а может, это первые признаки старости, которые годам к 60 перерождаются в настоящую паранойю и боязнь чего-то нового. Во всяком случае, я не решаюсь дать Сантино скорый ответ.
Продолжаю работать, Оливия начинает ходить к нему в гости. Подозреваю, это из-за того, что ему неловко сидеть с ней у нас, когда в доме моя мать. Она недолюбливает Сантино с недавних пор по понятным причинам и скрывать этого не намеревается.
К концу августа мы с Оливией отправляемся по магазинам за школьной атрибутикой, и она упрашивает взять отца с нами. Конечно, не остается ничего другого, как согласиться, – на удивление, у Сантино не оказывается никаких дел и он тут же соглашается. Весь день мы мотаемся по магазинам, выбирая портфели, на большинство из которых Олив хмурит брови, и лишь один, из мужского отдела, ей вдруг нравится.
– Он же черный, – скептично кривлюсь.
– Ты не понимаешь, он крутой! – упорствует она, нацепив его на плечи.
Я поднимаю глаза на Сантино. Тот жмет плечами и усмехается:
