И беседа со следователем в участке, куда его привезли из парка, и дальнейший переезд на автомобиле в сопровождении трёх дам в форме, и вот – музейная тюрьма при Дворце правосудия, где завтра судья решит, насколько велико его преступление – отпускать ли его домой или уж упечь как следует, и местный доктор, кинувший на него внимательный взгляд и спросивший: «И что мы принимаем, такие красивые?» – всё это казалось мистеру Хинчу сновидением, где он находился постольку-поскольку и в котором от него уже ничего не зависит.
– Прошу прощения? – переспросил он тюремного врача, не поняв вопроса.
– Что употребляете? Кокаин, амфетамины?
– Ничего…
– Ну как же ничего, – развеселился доктор. – Когда последний раз вы спали?
Мистер Хинч развёл руками и глубоко задумался, что ответить.
Сейчас, вытянувшись на скользком топчане в камере, похожей на купе с собственным туалетом, поглядывая в забранное решёткой окошко под потолком и на клопов-попутчиков, он ощущал только непреодолимое желание заснуть: Объятельница сюда входа не имела.
Но при том ему так хотелось насладиться этим!
Уже с мгновения, когда к нему, чтобы отобрать младенца, протянули руки, появившиеся словно из яви параллельной реальности, он почувствовал, как Объятельница отпрянула.
И весь дальнейший квест с дамами-полицейскими, доктором, принявшим его за наркомана, и камерой-купе, – словно скорый поезд увозил его от Неё.
Как и почему он почувствовал себя в безопасности от своей внутренней тюремщицы, оказавшись временно помещённым в тюрьму снаружи, он сообразить не успел: впервые за десятилетия мистер Доминик Хинч спал всем своим существом, спал полным глубоким совершенным сном, даже руки, согнутые в локтях, с расслабленными ладонями вверх, младенчески лежали с двух сторон от его задранного лица.
Он ещё не знал и знать не мог, что завтра судья отпустит его домой, не найдя состава преступления в нелепом, перепугавшем всех, начиная с мистера Хинча, жесте, но возьмёт с него слово пройти обследование, которое на листике напишет ему тюремный доктор, в своё время по собственным, очень личным и трагическим причинам изучавший случаи врожденных патологий шейных артерий, приводящих к катастрофической гипоксии тканей мозга в горизонтальном положении. И мистер Хинч с радостью и благодарностью примет помощь («Никки, просто для нашего с тобой спокойствия»).
Так же он не мог знать, что ещё буквально через двое суток его вновь вызовут в полицию и будут задавать невменяемые вопросы, прежде чем он сможет понять, о чём они вообще говорят, и именно этим невероятным путём он узнает, что лучшая в мире, а для него вообще просто единственная женщина вовсе даже не забыла о нём, и не отвергла его, и не перевела лучи своей красоты на другой, более, чем он, привлекательный экран… Нет, о, совсем нет! И с опозданием в четырнадцать лет Доминик узнает, что в ту же ночь, как он разъял влюблённые объятия и отпустил свою возлюбленную, Объятельница сама забрала её себе. Ведь Она ненавидит счастье и презирает счастливых людей. И поэтому Зоэ была убита.
А ведь они могли бы и сами умереть – от любви! И лучше бы так оно и было… Зря он отпустил её, зря дал ей уехать.
Но никто никогда не сказал ему просто и внятно: прочь к чёртовой матери любые «визиты вежливости» – все! – когда и если у тебя в руках снаружи находится тот же человек, что находится и в твоём сердце внутри. И если бы мистер Хинч знал о Карусели Маню, уж он-то не сомневался бы, в какую ночь и к кому вернуться.
Но пока он безмятежно спит, успев удовлетворённо подумать, что в его виртуальном кабинете диковинок и без него прямо сейчас продолжают распускаться цветы, сыпаться снег, волноваться волны, и собаки милые прошлых столетий смотрят ласковыми глазами со своих почти исчезнувших любительских фотопортретов. Доминик спит, не зная, среди прочего, о том, что благодаря всем этим событиям он обретёт в некотором смысле кровную связь с потерянным, развращённым ребёнком, юношей с лицом Зоэ, опека и хлопоты о котором станут для него главнейшим занятием на многие-многие годы вперёд.
Ничего этого он ещё не знал, сейчас впервые за десятилетия провалившись в самый безопасный и прекрасный сон из возможных.
Он-взрослый шагал рядом с собой-маленьким, худым и долгоносым, окружённый и опережаемый всеми своими воображаемыми друзьями, которых насочинял и нашил себе со времён того разговора с отцом. С цветами вместо оружия, его кролики и лисы, зайцы и жуки, стрекозы и бабочки следовали с ними.
Они шли по самой кромке во все стороны бесконечного времени.
Над удивительной процессией в солнечном небе плыл огромный элегантный дирижабль.
И когда навстречу им в сон шагнула Зоэ, сияющее львиное лицо мистера Хинча расплылось в открытой улыбке счастья.
