И пахарь-неумёха уйдёт: слишком сложен этот рельеф, слишком дико это поле, неясно, как подступиться к нему. Но не таков этот, который знает, чего она ждёт от него, если уж он так хочет жить на ней, а может быть – на ней и умереть.
И дальше он примется за долгое дело: возделывать своё поле. Чем опытнее пахарь, тем большее поле ему достаётся – словно бы ещё увеличиваясь, раскидываясь на многие километры во все стороны уже под его руками.
Ландшафт меняется, усложняется, расширяется, углубляется, но только веселее становится пахарю: он любит свой труд и своё в нём умение, свой в нём талант, и не хочет он, чтобы поле кончалось, и не хочет, чтобы кончалась его пахота. Словно бы и не трудно ему вовсе, словно бы только ласкает он этот растущий пейзаж, словно бы просто поглаживает его, этот прирастающий рельеф, обнимает свою цветущую землю.
И чего теперь только не вмещает в себя любимое поле, преумноженное трудолюбием хорошего пахаря за всю его жизнь! Здесь есть возвышенности и волны, русла и лагуны, плато и затоны, водотоки и скрытый глубоководный жёлоб, гроты и губы, пещеры и ущелья, дюны и жилы, впадины и прогибы, блуждающее озеро и пьяный лес… холмы и хребет.
А крики?..
Эта земля, эта плоть может быть тощая и жирная, мягкая и твёрдая, звонкая; тёмная и светлая, влажная и сухая в трещинах; может быть сияющая, светозарная.
Она может быть тяжёлой и лёгкой, колыхаться или пружинить под ним, мягко или резко отступать. Может засасывать.
В неё можно лечь, как в постель, а можно, как в могилу, можно лечь, как в могилу, но при этом словно бы вернуться в утробу матери. В ней можно жить – и в ней можно умереть. И быть похороненным. И ждать воскресения.
Но если был агностик или атеист, можно воскреснуть неожиданно.
Он гладил её лоно, невесомо, как, задумавшись, поглаживал средним пальцем влажный край бокала с вином.
– Виски! Ты же умер?!
– Ну так умер, а во сне нет.
– Как прекрасно прижиматься к тебе! То есть смерти нет?
– Этого я пока не знаю. Если бог так благ, как гонят католики, для таких, как я, ему будет несложно организовать небытие, на которое я всегда рассчитывал.
– Ох, это мне тебя теперь не хватает…
– Ну перестань, – он отстранил её движение накрыться его руками. – Смотри: каждый раз, когда ты станешь скучать по мне, просто подумай, что я очень скоро – максимум через пару месяцев – бросил бы тебя. Сменил бы на кого посвежее, хе-хе.
– Да? А сейчас ты не бросил? Ещё хуже бросил.
– Это пройдёт, милая. Пройдёт потихонечку. Как говорится, я могу не соглашаться с вашим выбором, но не мне делать его за вас.
– И теперь мы не поедем уже вместе никуда.
– Заведи любовника поскорее.
– Я хочу спать рядом с тобой до утра.
– Опомнилась. – Он развернул её спиной к себе, поцеловал плечи и, подробно, позвоночник, удерживая безвольную шею, прижался к бедрам. – Ну а что, были бы лучше все эти старческие штуки: аденома какая-нибудь, рак простаты, импотенция, тьфу-тьфу-тьфу?
– Лучше…
– Деменция?
– Нет, всё равно рано.
– Не знаю. Я доволен своим концом.
– После смерти ты ничуть не изменился.
– Ну да.
– Не вовремя…
– Убивают всегда не вовремя.
– Ой, а как твой глаз?
– Третий?
– Тебе смешно?
– Ну хватит, иди сюда, молчи.
Она проснулась от физиологического выражения счастья, облучившего её, как сильнейший разряд сексуального рентгена. Почему, почему она так и не дала ему побывать у неё здесь? Но всё равно он пришёл: сам, сном.
Довольно комедийную миссию безутешной вдовы известного женолюба официально приняла на себя его «младшая жена», с которой художник-график Бернар Висковски (61) тоже был в разводе около двадцати лет. Заниматься похоронами ей вызвался помогать Вит Жюль, узнавший о трагедии из новостного выпуска радио «France Inter».
Сам он тихо-мирно в компании ещё нескольких парней красил в последние сравнительно тёплые денёчки унылую стену в четырнадцатом районе, и они уже заканчивали, когда кто-то из молодых участников покраса увидел в твиттере активно тиражируемую новость о сожжённом заживо парижском художнике. Вит едва не выронил баллон с краской, мельком глянув в повёрнутый к нему планшет – «Вот этого поджарили» – и мгновенно узнав на фото кривоватую усмешку друга.
Следующим утром проведя скайп-конференцию Париж–Нью-Йорк в составе бывших жён и детей – за исключением старшего сына, о пребывании которого его мать так ничего и не узнала, и сама сейчас находилась у старшей дочери и внучки, – семья решила не распространять информацию о месте и времени церемонии, доверив проведение похорон с предварительной кремацией младшей жене и детям. Старшая жена и дочь по понятным причинам прилететь не смогут, но с кладбища ведь праху не уйти, не то что от семьи? Поэтому они ещё навестят место его упокоения.
Следствие было готово отдать тело через двое суток. Адвокат художника займётся положенным ему делопроизводством. И эта пауза в два выходных дня заполнилась распространением невероятной новости о страшном убийстве Бернара Висковски.
