– Не понял, – ответил Лефак.
– Он здесь, у меня в Ирландии, – объяснила дама, имени которой он не знал, но у неё был его щенок из детства, Стиви-Стиви, его несостоявшийся ударник.
Лефак задумался, прикурил новую сигарету, и Фло подошла затушить забытую в пепельнице только что раскуренную предыдущую.
– Наверное, вы думаете: какого хера столько ненужных подробностей…
Публика ропотом попыталась изобразить что, мол, да не-е-ет, да ла-а-адно… Но старикан знал свою аудиторию. Да, это полная хня. Можно бы вовсе не рассказывать им про Козлика – девочку с плоской грудью, которая тогда села к нам на трассе, сбежала на фестиваль просто и так и зависла в этом мире – как выяснилось, навсегда.
– Просто, понимаете ли, очень часто судьба вовсе не одета с иголочки в black tie, как я сегодня. Часто она принимает какие-то совершенно абсурдные черты, и если, когда она происходит, твоя судьба, сказать чуваку, что, да, это вот она и есτь, смотри не просри её, глядя на какую-нибудь совершенно идиотскую комбинацию из всего одномоментно происходящего, никто просто не согласится принять это за свою судьбу. Ну не поверит! Я, например, никогда, дурак, не верил. А потом проходит, блядь, тридцать-сорок лет, и выясняется, что, блядь, это-таки она и была, нравится тебе или нет: судьба не спрашивает. Она – твоя, и больше ей податься некуда: типа этой Козлика на трассе с картонкой с надписью «рок-н-ролл».
Вслух же он сказал в микрофон:
– Окей. Ща мы слегка подсластим это лирическое отступление: давненько что-то никто со мной пари не заключал, что, мол, «Only you» первым исполнил Элвис Пресли. Поэтому вот вам Сэмми Тернер с одноимённой композицией доэлвисовского исполнения. Вы пока там перекусите, выпейте, потанцуйте, я пойду отолью, и мы продолжим наше юбилейное надувательство.
– Это он про что? – озадачено переглядывались лефакофилы, встречаясь у стойки и забирая пиво для себя и кир и вино для своих девушек.
– Про философию загнул… – мечтательно отвечал кто-то ещё.
– Да про философию понятно всё – что за надувательство он имеет в виду?
Адаб встретился глазами с Роном: тот показал большой палец – звук на отлично. Поискав глазами своего режиссера, он увидел, что Кристоф в позе, исключающей сомнения, разговаривает с одной из девушек из подтанцовки, со светлыми толстыми дредами. Остальные, к счастью, отрабатывали – танцевали, как и было сказано.
Он посмотрел на публику вокруг, клубную молодежь, потихонечку набиравшуюся, и на замершие привидения, сидевшие за столом ровно, очень прямо, не двинувшись – как собственные чучела. И решительно спустился в туалет.
Но Лефак окликнул его из закутка у курительной комнаты.
– Будешь? – не поднимая руки, он повёл в сторону Адаба косяк.
– Блядь, старик! Сам не буду и тебе не советую! Ну что за мазефакер, а?! Тебе ещё где-то с час гнать, прежде чем они просто бросятся отплясывать.
– На пятьдесят процентов мазефакер, на остальные – сукин сын, – самокритично пошутил Лефак и пообещал, – меня только с третьего торкает, не боись.
– Скажи наркотикам: «Нет – дорого!» Пошли давай. И это… Ты уверен, что им интересно слушать длинные истории?
В почти полной темноте курилки, где даже в единственном слове подсветки «SMOKING» первые три буквы не горели, но зато строго над стариком получилось «KING», он в своём вечернем наряде и с прилипшей к нижней губе самокруткой в этот момент не выглядел человеком, которого как-то волнует ещё чьё-то мнение.
– Жизнь – это вообще длинная история, – миролюбиво ответил он.
Адаб, недовольно покрутив башкой, взбежал вверх по ступенькам, через пару минут туда же прошаркал Лефак.
Толпа встретила его свистом и приветливыми воплями.
– Я всегда любил гнилое и душераздирающее, а также мрачное и угрюмое. Поэтому вот: «Moody River» Пэта Буна, «What's the matter baby» Тими Юро, «Why» Лонни Мэка и «I can go down» Джимми Пауэлла. Начнём с душераздирающе прекрасного.
Публика вновь чинно расселась в воздухе и приготовилась наслаждаться.
– Короче: Стиви-Стиви был в Ирландии, а у Козлика был личный самолёт!
– У-у-у-у-у! – с непонятным чувством прокомментировала публика.
– Ну вот так. Главное, что уже утром я мог быть у Стиви, который, как выяснилось, помирал там у неё в хосписе.
– У-у-у-у-у… – грустно выдохнула публика, и некоторые особенно врубные заметались глазами в поисках подсветки выхода – «PARIS» с указательной стрелкой.
– Да уж вот так, детки… – согласился старик.
– Как всё это так вышло? – спросил он её, когда утром они летели в маленьком самолёте с красными кожаными креслами. Спать ему той ночью не довелось, выпить набор его таблеток – два: утром и перед сном – он забыл и теперь в мареве похмелья и не дающего заснуть сильного сердцебиения понимал лишь отчасти, где он и кто с ним.
– Ты про самолёт? – спросила Козлик.
– Нет, про самолёт всё понятно: под цвет помады. Про Стиви-Стиви, – как всё так сложилось, когда? При чём тут вообще ты?
– Я ни при чём совершенно. Просто это его последнее желание, ха-ха.
– Ирландия?
– Я.
– Ты?
– Да, милый, я – последнее желание Стиви-Стиви. Прикинь? Не ты вовсе, а вот, блядь, я.
– Да нет, понятное дело…
