И только когда я окончила школу и уехала учиться в Москву, он нашёл себе молодую жену. Больше всего я боялась, что он меня не отпустит, как не дал после семилетки уйти из школы на платные курсы любой рабочей специальности – лишь бы от него. Нет, он сказал, что будет платить за мои старшие классы и что я обязана поступить в институт. Институты, как и старшие классы школы, тогда были платными, и этого я и боялась: что он не разрешит мне уехать в другой город, но он разрешил. Может быть, уже тогда у него была эта его юная простоватая Танечка, и он и сам хотел уже остаться без писающегося свидетеля его прежней семьи.
В каждом приёме с алкоголем наступает момент, когда раут уже удался, все тосты сказаны, подарки вручены, блюда употреблены и одобрены, и хозяева могут расслабиться, а гости встать из-за стола. Мужчины снимут пиджаки и галстуки, расстегнут первую пуговичку белых сорочек, женщины, «припудрив носики» в дамских комнатах, поправят губы, чулки и бюстгальтеры и обновлёнными явятся обратно.
Дети, едва не взлетающие от пузырьков выпитого за вечер лимонада, носятся вокруг, плетя свои детские интриги и мелочно вымогая из поддатых родителей обещания того, на что те на трезвую голову не соглашаются.
Уже было понятно, что юбилейное торжество Валери удалось всем на зависть. Зоэ видела, как довольна сестра: выстроенность, элегантность и образцовость её мира, явленные на этом идеально организованном вечере, словно вливали в неё новые силы – на следующие сорок лет жизни.
Расширенными от удовольствия выпуклыми глазами Валери оглядывала узкий стол с десертами и винами на полотняной скатерти, вынесенный прямо на траву в сад, гирлянды, фонарики и разбредающихся по газону гостей.
Как раз расцветали какие-то душистые деревца, и вечерний воздух усилил сладко-острый аромат в звёздочку. Их с Жан-Люком букет был с удивлением и восхищением принят и занял самое важное место на сцене стола: ещё бы! Ведь мистер Хинч учёл всё.
Сейчас Валери снова вынесла его в чёрной вазе и водрузила прямо под лампой: дворцовые белые пионы с бордовыми, глубоко внутри скрытыми лепестками в фонтане дуг с сердечками почти чёрной дицентры засветились в окружающей темноте новыми, в помещении не замеченными подробностями. Букет словно парил в воздухе, пульсируя цветами.
Зоэ, не отрываясь, долго смотрела на него из тени дома немного в стороне ото всех.
В такие вечера кажется, что вот в этом – в таких домах, таких столах и таких юбилеях, – именно в этом и есть смысл, смысл всех усилий и хлопот, от борьбы за лучшие баллы в школе и университете до конкурентных битв в карьере, до сладостных в них побед. Ради этого напряжение и огромный труд, шершавые местечки на гладкой коже ягодиц от многих часов на жёстких стульях библиотек, неисчислимые жертвы недостатка сна, не-поездок в лес или на море, не-походов на пикник в ближайший парк, не-чтения книг просто ради удовольствия, не-любви с не-подходящим по статусу партнёром.
И все эти жертвы потом, позже, вот сейчас, к сорокалетию, достойно конвертируются в поступательно растущую карьеру, финансовые возможности, восхождение на вершину известной пирамиды. И пусть мою узкоспециальную книжку не прочтёт никто никогда, кроме ревнивцев, кого я обошла на повороте в гонке за этот грант, зато моё платье, мой дом и мой приём увидят все, а у кого нет ФБ, тем я пошлю фотографии электронной почтой.
Так можно даже не думать словами – в такие вечера это ясно и очевидно без слов.
Жан-Люк устал, игра с кузенами и всё ещё забавляла, и уже отвращала его. Он то клевал носом в сторонке, положив щёку на скатерть напротив блюда с пирожными, то подбредал к отцу, прислоняясь невесомым тельцем к серой брючине, то приникал к матери, как бы умоляя помочь ему уйти с недовольной миной, а не по собственному желанию. Эта жара, и поездка в город, и возвращение на электричке, длинный ужин, множество сверстников, излишки сладкого – её маленький интроверт закивал на предложение отправиться спать, но вслух на публику слабо отнекивался.
Она потрепала его по спутанным светлым кудрям, подождала, пока он ритуально попрощается со всеми перед сном, и повела, поддерживая сзади за спинку, спящего на ходу, наверх, по едва освещенной лестнице с предупредительными перилами, в длинную детскую, устроенную под самой крышей.
Там уже спал какой-то ребёнок-гость, Жан-Люк упал на ближайшую ко входу кровать, Зоэ раздела и укрыла его. Весь вечер он таскал с собой странную игрушку, подаренную ему цветочником, – длинноногого кролика, искусно сшитого из небелёного хлопкового полотна, с чёрными лапами на невидимых шарнирах могущего принимать самые натуральные кроличьи позы, включая до жути настоящие сочленения гибкого остренького позвоночника, при этом совершенно не натурального: всё в нём было как будто задумано на несколько кроликов, а досталось одному.
На вытянутой морде, крепко прилегая, держалась за уши чёрная бархатная маска, из прорезей для глаз внимательно смотрели раскосые, совершенно живые виноградины со зрачками.
