В игрушке было что-то больное и магическое одновременно, и, конечно, кролик не был игрушкой, но произведением искусства художника. Зоэ заметила, что Жан-Люк уже покормил его чем-то: под маской сжатый ротик, вышитый мелкими стежками, был измазан то ли мороженым, то ли заварным кремом.
Она тихо прикрыла дверь в детскую и спустилась на второй этаж, где им с мужем была предоставлена безупречная спальня со своей ванной комнатой.
Она включила только маленький свет у зеркала, присела на стульчак пописать. Окно в сад за спиной было распахнуто: там жила и шуршала невидимая, деятельная в ночной прохладе жизнь. Клубились влажные запахи, влетая к ней в окно из черноты вместе с бабочками с раскинутыми как для объятий крыльями, мерцали светлячки и звёзды, трещали цикады, смутно белели за деревьями соседние дома, осторожно на спуске прокралась за воротами машина.
Она сидела со спущенными трусиками в каком-то оцепенении, как часть этого происходящего, живого. Как будто могла только таращиться, неудобно полуобернувшись в темноту, и только слышать.
С другой стороны дома, из сада, доносились звуки вечеринки, убирали позвякивающие тарелки, гремело столовое серебро. Низким голосом вульгарно рассмеялась какая-то гостья. Внезапно под самым её окном послышалась возня, кто-то отбивался, кто-то обнимал, прижимая к нагретой за день тёплой стене дома, женский голос сказал: «Не надо» – «Надо», – ответил мужской. Кто-то включил дребезжащую старую музыку, и ночь из-за угла заворковала о страсти и разлуке.
Она быстро встала и поправила бельё. В два шага оказалась у раковины, в темноте зеркала большая ванная комната терялась, и проступало только лицо Зоэ, из-за слабого освещения словно бы лицо морфинистки: чёрные тени вокруг глаз, провалы щёк, зачёркнутые длинными штрихами ресниц скулы и тёмный сжатый рот. Она подняла подбородок, и из темноты блеснули её отчаянные, спрашивающие глаза.
Она зажмурилась. Снова полуобернулась к ночному зову жизни в темноте за окном.
– Ну давай, нюня, – сказала она про себя и кивнула отражению.
Быстро вынув из ушей тяжёлые прабабушкины серьги, глубокие синие сапфиры в венках из бриллиантов с утраченным с XVIII века методом огранки, она сжала их в горсти и выбежала наружу.
– Как потеряла? – Валери верещала шёпотом. – Ты потеряла сапфировые серьги?
– Тихо! – умоляюще шептала Зоэ. – Я не потеряла. Я знаю, куда выкинула пустую пачку из-под сигарет, в которую их сунула.
– «Сунула»! «Сунула» полмиллиона франков в пустую сигаретную пачку и вышвырнула в урну на улице? Это уму непостижимо.
– Господи, Валери. Если ты не устроишь сейчас сцену, я обернусь за час, много – за два, и всё! Умоляю?
– Да как такое вообще могло случиться? – продолжала сестра, с жалостью оглядывая испорченный младшей сестрой весь вечер. – И разве они не на тебе были?
– Нет. Ну я устала, серьги тяжёлые, ты сама знаешь, сняла и, чтобы не бросать просто в сумочку, как раз и положила в пачку с сигаретами!.. Ну и… забыла.
Когда они приехали на вокзал, в пачке осталась как раз последняя сигарета, чтобы покурить перед дорогой. Она её вынула, а пачку аккуратно выбросила в чугунную чёрную урну.
– Господи боже мой! Выбросить практически музейные серьги! Езжай уже. Будем надеяться, что в выходные мусорщики не так маниакально убираются, – снова взвыла Валери. – А почему ты не берёшь с собой мужа?
– Даже не говори ему! – взмолилась Зоэ. – Ты что? Посмотри: зачем портить ему удовольствие?
Луи с закатанными рукавами сорочки и с бокалом коньяка высветился у десертного стола с букетом, трепясь ещё с парой мужчин: довольные жизнью трое подтянутых сорокалетних буржуа словно бы позировали. Он обернулся к ним и приветственно поднял бокал. Сестры напряжённо изобразили ответные улыбки.
– Я вернусь, он и не заметит, а так – измучает меня просто.
– Быстро давай, – старшая сестра поджала губы и покачала головой, и этот неожиданно материнский жест исполнил Зоэ сомнением:
Она уже шла по траве к воротам и оглянулась: под деревьями было светло от развешанных гирлянд с жёлтыми лампочками, сонные дети оцепенело двигались между группок взрослых, сестра присела на матерчатые качели к своему мужу и поправила ему воротник.
Светящийся в направленном свете букет сиял ярче всего и дольше всего будет оставаться на сетчатке глаз у гостей этой ночи.
Она ехала в вагоне одна, перед Парижем вошёл плотный человек с тяжёлым взглядом, помедлил рядом с ней, и она замерла от жаркой волны страха, будто из-под низкой ярко-синей линии зарницы на чёрном небе увидев, как летит, пронзая темноту и туманные невидимые поля, её электричка: словно игла, оставляет стежки светящихся окон вагонов. И в одном окошке – она.
Но тяжёлый человек прошёл в следующий вагон, и Зоэ перестала думать об этом.
