Вот так судьбоносные божества приготовились через посредство нового двора разделывать на кусочки чувства Сервантеса, как ему предстояло вскоре узнать. А пока он колебался на крыльце таверны «Лепанто» со свитками эпизодов своего комического романа под мышкой, написанными точно роли в пьесе. Он хотел, чтобы его собутыльники почитали роли нового эпизода, обеспечив веселый вечерок для завсегдатаев, а ему подтвердили жизнеспособность его персонажей, которой он добивался. Но ему было уютно под открытым небом. Внутри ждала неуемная болтовня завсегдатаев. Здесь, на крыльце, в остывании жгучей дневной жары и благоухании каких-то непотревоженных деревьев в цвету, он думал, что тишина – это достижение, превосходящее все книги, деньги и славу христианского мира.
Бессонница и лихорадка царили в Сервантесе, как оголтелые монархи. Он жил по ночам не только ради того, чтобы писать, но потому, что ночные часы словно бы резонировали в некой вселенной тонко отзывающейся глубины.
Ночь тихо погрузилась во владения, где правили несколько мерцающих аванпостов: звезды и он сам. Его часто ввергало в изумление, что, будучи свидетелем, он тем самым будто становился божеством, пусть и временным, неквалифицированным. Предаваясь этим мыслям перед дверью таверны, он спросил себя, а почему, будучи вскормлен Богом для Его цели, он все-таки вынужден писать комедию, и из-под его пера появляются грубые шутки, каламбуры и жаргонизмы фермеров и торговцев? Почему его перо запечатлевает ироничности, подмечаемые крестьянами? Ответ, возможно, заключался в том, что Бог обитает во всем простом. Его менторша, грубая и умелая муза, выбрала ему в товарищи, в собеседники и в друзья людей совсем не похожих на изощренно искушенных персонажей двора.
Он вошел в таверну. Низкий потолок в копоти горящих свечей нависал еще ниже над головами завсегдатаев густой бахромой сажи. Нестройный гул приветствий из-за столов. Все тут его знали. Собрание в основном пестрело представителями убойных профессий, так как поблизости располагалась скотобойня. Сервантес окрестил их «регулярниками», потому что, подобно солдатам регулярных армий, они всегда держались вместе, громогласно шутили, и их окутывала легкая тревожная атмосфера запретов их профессии. Сервантес роздал роли, и регулярники принялись изображать Кихота и его злополучного оруженосца.
В таверне проводил время и новый посетитель, франтовски одетый господин, купец, щеголяющий новенькой шпагой и уже по горло заряженный пьяной задиристостью из-за сорвавшейся выгодной сделки. Он сардонически улыбнулся, глядя, как Сервантес начал раздавать свитки, а затем грубо отмахнулся от дружески протянутой ему роли. И потребовал еще вина. Хозяин принес новую флягу и весело сказал купцу, что «зря вы не взяли роли, ведь все-таки лучше играть роль в занудной пьесе, чем быть ее зрителем».
Это вызвало канонаду дружеских шуток над Сервантесом, но купец счел их нападками на Сервантеса и заметил, что «следовало бы запирать свихнутых, а не угощать их».
Атмосфера в таверне внезапно изменилась. Хозяин сказал:
– Лучше ведите себя приличнее, ведь автор всеми почитаем как ветеран войн с турками, и у него много друзей.
– Значит ли это, – сказал купец, готовый к стычке, – что он никогда не оплачивает счета, что он в кампаниях императора отлеживался с лихорадкой, что кредиторов у него больше, чем друзей?
– Послушайте, – сказал Сервантес, – вы словно лелеете свое дурное расположение духа. Ну так вот, эта роль вам в самый раз. Посмотрите-ка, она принадлежит Холерической Селезенке.
Атмосфера вновь заискрилась весельем. Но вновь купец неверно истолковал слова Сервантеса и теперь счел их прямым оскорблением себе. Он разорвал врученный ему лист и сказал:
– Дело не в моей селезенке, а в обществе, меня окружающем, таверне, где я сижу, и в этом пыльном городишке.
– В таком случае вы свободны удалиться, – сказал Сервантес.
Купец принял его слова за вызов и сказал:
– Я удалюсь, когда этого потребует мой рассудок, а не по указке того, кто, совершенно очевидно, его лишен.
Атмосфера вновь изменилась. Хозяин уговаривал купца быть вежливым: «Сервантес ведь отличается добрым нравом, потому что умеет держать плохой в узде».
– Чего мне бояться? – сказал купец. – Он же явно помешен и калека вдобавок. Так пусть сразится, если он мужчина! – И он стукнул в пол концом ножен.
– Дайте-ка мне мое перо, – сказал Сервантес регулярникам, – и я напишу сатиру на этого благородного господина, которая изгладит его гнев. И побыстрее. На меня снизошло вдохновение, а когда говорят небеса, мы должны повиноваться мгновенно.
– Теперь я вижу, – сказал купец, вытаскивая шпагу, – что ты с самого начала хотел выставить меня глупцом. Если ты не примешь моего вызова, готовься быть высеченным сталью.
Сервантес встал безоружный перед распалившимся купцом.
