Позднее полиция стала ходить по палатам, искать очевидцев. Молоденький розовощекий полицейский в коридоре на все расспросы неохотно отвечал:
– Не знаю… Она не наша. Интерпол.
Долго в больнице шумело.
Однажды доктор Стоянов, осмотрев Родькины раны, сказал:
– Понемногу можете вставать. Все идет хорошо.
Но ему уже не хотелось. Он лежал и смотрел в потолок. Когда Дьёрдь или Зоран входили с новостями, слушал только из вежливости.
Но лежать долго, как бревно, невозможно. И он стал выбираться в столовую. Садился спиной к тому столику и ничего, ел.
Дело шло на поправку. Дьёрдя выписали, и перед уходом он дал свой адрес.
– Обязательно приезжай! У меня красивый дом, много места. Это совсем близко. Отдохнешь, а потом поедешь в Россию.
Зоран и Бата не приглашали, грек и подавно.
Хромая, Родька ходил вечерами по длинному коридору и представлял, как сначала поедет к Дьёрдю в чужой незнакомый Пешт, потом на юг к тете Любе, где под окнами ходят белые кони, а уж потом, в конце всего – домой.
Когда его выписывали, шел дождь. Почти как в средней полосе. Хмурый, тоскливый.
Денег у него почти не было, знакомых в этом городе тоже, и он сразу пошел на автобусную станцию. Возле кассы томилось несколько человек. Он терпеливо стоял в очереди у стены, пока вдруг не увидел впереди знакомую стрижку, сильный загар, пока не услышал голос, попросивший билет до границы. Девушка, лица которой Родьке не было видно, взяла билет, сгребла в ладонь сдачу и, не оборачиваясь, направилась к перрону. Автобус уже стоял на площадке.
От волнения Родька не понял, действительно ли это она. Подошла его очередь, и он тоже попросил билет до границы. Кассир нагнулся к окошечку и, пристально посмотрев на него, переспросил. Как будто выполнял инструкцию: обращать внимание на едущих в сторону боев.
Родька быстро схватил билет и побежал на перрон. А кассир все смотрел ему вслед. То был пожилой, не слишком здоровый человек. Он все задавал себе вопрос, почему они так туда спешат. Эта девушка. И этот парень, который наверняка уже там побывал, иначе откуда хромота. Сердце больно сжималось. Старый кассир знал, что это значит. Хорошо, что рядом с кассовым аппаратом у него всегда лежал нитроглицерин.
В розовой, как снег за окном, комбинации босая Лиза бродила по гостинице. Не было ей холода, белого дня и стыда. Шаги шелестели тревожно, как ветер вдоль оконной рамы. Следом зовуще витал густой запах духов.
Накануне приходил ее брат, диктор местного телевидения. Знаменитость. С модно подстриженной шевелюрой и тонким умным лицом. Сразу представился: Валентин.
Гелю обожгло. То, что он пришел и как сказал. Имя было удивительно красивым и шло только ему. Звонким эхом шлепнулось внутри черепной коробки еще раз: Ва-лен-тин!
Валентин долго сидел, красиво пил чай, но выглядел совсем не так уверенно, как в своих передачах. Говорил просящим, жалким тоном, так что хотелось хлопнуть его по спине. Чтобы в ней переключился регистр.
– Я уже не знаю, что делать. Она просто ходит по рукам.
Он спросил разрешения закурить и длинными нервными пальцами с мягким треском открыл пачку сигарет с зеленой надписью. С малым содержанием никотина. И в этом таилась некая ущербность. Потому что слабые сигареты курят те, кто привык обманывать самого себя.
Чтобы не уподобиться лошади, ходящей по кругу, Геля поехала в командировку. С легким, несмотря на возраст, очарованным, словно опитым каким-то снадобьем, Геворкяном. В отличие от других, Геворкян не был интеллигентом. Не был и мужчиной, в обычном понимании этого слова. Он сочетал в себе все. Потому что был великим человеком. От него падал свет, под который хотелось встать. Как под душ. От этого света внутри делалось ясно и тепло. И казалось, что наступило лето.
Валентин затягивался, мелко глотал из казенной, щербатой с края сиреневой чашки и неторопливо рассказывал. Слушать его было все равно, что слушать по радио «Театр у микрофона».
– Однажды в детстве мы взяли лодку и поплыли на остров за черемшой. На обратном пути испортилась погода. Волны поднимались выше лодки. Нас сносило на камни. А она, такая маленькая… Вцепилась в корму и молчала. Родители на берегу не находили места. Думали, что мы погибли.
Геля тоже молчала, хотя ее не сносило на камни. Она видела, что не Лизка, а он сам – все еще маленький мальчик. И его надо успокаивать.
Весь вечер он говорил только о сестре, как будто ничего больше не существовало. Вряд ли он видел неуютную комнату, в которой они сидели, вряд ли рассмотрел чашку, из которой пил отдающий древесиной чай. Допил последний, холодный уже глоток, встал и длинными пальцами официально застегнул твидовый пиджак.
– Я очень рассчитываю на вас, – протянул он напоследок немного заискивающе. Геля бодро кивнула. Хотя на языке вертелось: а при чем здесь я, посторонний человек. И вообще откуда вы узнали, что я есть.
Теперь, немного поколебавшись, решительно направилась за Лизкой. Гулко постучала в сухую белую дверь.
– Вам что? – удивилась Лизка. Она готовилась скорее лечь в постель.
– Лиза, что случилось? У вас одежду украли?
