Антонина не стала отрицать. Может, и очерствела. Вспомнив об этом, она заметила, что дыхание начало учащаться, и пошла дальше более размеренно, стараясь делать вдох на первом шаге, а выдох на шестом. Очень быстро восстановилось ровное дыхание, а с ним и ровное настроение. Подготовив себя таким образом, Антонина приблизилась к обшарпанному двухэтажному дому, порылась в кармане, вытащила длинный, с ладонь, ключ и открыла дверь своей квартиры, смотрящей на улицу единственным окном. Квартира состояла из одной комнаты, в которую входили прямо с улицы. За дверью обнаруживались три широкие и высокие ступеньки, поднявшись по которым, человек оказывался непосредственно в комнате. Это было довольно просторное помещение. В нем свободно располагалась вся необходимая мебель, и еще оставалось место. Посередине стоял квадратный стол с четырьмя разными стульями. У самых ступенек возвышалась вешалка в виде шеста с несколькими раскоряченными ответвлениями внизу и вверху. Нижние ответвления упирались в пол, а верхние были увешаны одеждой всех сезонов, а также шарфами и шапками. По сравнению с другой совершенно разномастной мебелью, эта вешалка представляла собой кое-какую ценность, недаром сосед Зигмунт, заходя сюда подшофе, обводил меланхолическим взглядом всю комнату и неизменно останавливал его на вешалке.
– Продала бы ты мне эту вещь, а? – всякий раз просил он Антонину. Но та упорно качала головой и отмалчивалась.
– Тебе же ни к чему, а я люблю такие штуки.
Зигмунт не то чтобы настаивал, а говорил скорее по привычке. Он считал себя коллекционером. Сносил и свозил в свою большую, освободившуюся от двух других жильцов квартиру разные старые вещи. Он не искал красоты и не придерживался какого-то определенного стиля или эпохи. Для него просто важно было иметь это старье, хлам, который Антонина, будь на то ее воля, немедленно выбросила бы вон. Квартира Зигмунта напоминала странный склад, где не было ни одной новой вещи, потому что к новым чистым вещам Зигмунт питал стойкое и необъяснимое отвращение.
Антонина привычным жестом нацепила на вешалку куртку, бросила сверху старую вязаную шапочку и посмотрелась в зеркало на стене. Лицо выглядело нормально, без следов волнения. Люська предупреждала, что надо быть спокойной.
Итак, они условились сегодня начать искать ошибку.
До этого, – позавчера это было, – хорошо погуляли, отмечая антонинин юбилей, 50 лет. Хорошо погуляли – это вовсе не значит – хорошо выпили. На столе был только кагор. Его предпочитала Люська, а сама Антонина с некоторых пор не пила вообще. Потом, правда, еще одну бутылку принес Зигмунт, но сам же ее и пил. Бутылку он красивым жестом поставил на стол, а имениннице сунул букет старых роз и церемонно поцеловал руку. Люська в черной ажурной кофте и длинной юбке с разрезом, стильная донельзя, удобно усевшись на диване, курила и, глядя сквозь собственный дым, ободряюще и с некоторым удивлением заметила:
– Молодец… Галантный у тебя сосед.
– Женщин надо уважать, – сказал он Люське как бы по секрету и без приглашения сел за стол. Больше никого не ждали, закрыли дверь, весело заговорили ни о чем, на тарелки положили закуску. Зигмунт встал и произнес сложный витиеватый тост, в котором было много возвышенных слов и совсем ничего про юбилей. Потом аккуратно выпил, сел и стал есть в полном молчании, перемежаемом движением челюстей и кряканьем после каждой выпитой рюмки. Минут через сорок он выразительно посмотрел на часы, старые напольные, когда-то обладавшие красивым мелодичным боем, а теперь тупо молчавшие, но не заикнулся об этом предмете, как никогда о нем ничего не говорил, значит, что-то не нравилось. Протянул только «Да-а», чтобы что-нибудь сказать, и засобирался.
– Пойду, сейчас внук придет, – объяснил он у двери.
Люська, вальяжно щурясь, наблюдала за ним. А Антонина была по-настоящему благодарна, – и за то, что не забыл, и за то, что потратился. Розы, правда, были ужасны. Что она только не делала с ними потом: и подрезала, и окунала в горячую воду, – не реагируя на реанимацию, они тут же увяли.
– Цветочкам, однако, сто лет, – язвительно заметила Люська, уставившись на вазу, когда он ушел.
Антонина обиделась.
– Всегда тебе, Сажина, надо сказать гадость.
– Гадость? – подняла Люська татуированные на три года брови. – Это не гадость, а правда. И вообще, – протянула она лениво, – выходи-ка ты за соседа замуж. А что? Галантный… А если не нравится, давай перекинем его Сигитке. У нее в полиции все поголовно женаты.
В Антонине заклокотал протест, но она промолчала, тихо убирая со стола тарелку Зигмунта с горой недоеденного салата.
В это время за окном раздался взрыв, и ослепительная вспышка петарды осветила оконную раму, высветлила недавно установленную на развилке улицы колонну с ангелом. Антонина от испуга выронила тарелку, а Люська прыгнула, как кошка, к окну, увидела волнующиеся крылья ангела, устремленные в ночное небо, и спокойно вернулась к столу.
– Сюда не бросят, – заключила она.
