Антонина меланхолично опустилась на корточки собирать осколки и разбросанный по периметру ковра салат и внезапно почувствовала удушливую жалость к себе. Она опустила голову, излишне аккуратно зашарила вокруг и замолчала, стараясь подавить возникшее чувство.
Люська посидела одна за столом, задумчиво поклевала с тарелки, вздохнула о чем-то своем и вдруг напряглась, учуяв в воздухе невидимую перемену.
– Не расстраивайся, – наугад сказала она в сторону ползавшей на коленках подруги. – На то он и юбилей, чтобы посуду бить.
– Не в этом дело, – вспыхнула Антонина. – Просто невезуха… Что, ты думаешь, мне тарелку жалко? У меня вообще всё, как эта тарелка. Еще эти суки жить не дают!
Она показала на окно.
– Какие суки? Пацаны?
Антонина кивнула опущенной головой, собрала, наконец, все с пола и вычистила тряпкой пятна на ковре. После этого и началась вторая часть вечера, вперемешку то с жалобами Антонины, то с успокаивающими умными речами Люськи. По правде сказать, Люська струхнула от внезапной перемены в настроении подруги. После заумных каждодневных бесед с художниками она испытывала легкую усталость и хотела вечерок побыть в тихой патриархальной обстановке, навевавшей образы детства, когда после уроков они обе часто сиживали здесь до темноты, пока приходившая с работы бабушка Антонины не разгоняла их.
– Слушай, чего это с тобой? – миролюбиво поинтересовалась Люська. – Так хорошо посидели. Может, тебе жалко, что нет шумной компании? Антонина села за стол, выпрямленная, с блестящими глазами. Строго взглянула подруге прямо в лицо.
– А знаешь? Вот и жалко! В жизни у меня не было шумной компании. Вечно только какие-то приблудные. На юбилей и то никого не нашлось. На работе все забыли. А может, и не забыли… А ведь юбилей – это как-никак итог. Да только мне подводить нечего.
– Стоп! – решительно остановила Люська. – Так не бывает. У любого человека есть достижения.
Сказала и засомневалась. Сидевшая напротив Антонина ждала с надеждой. Ее пятидесятилетний взгляд был по-детски распахнут и чист, как у младенца. Какие у нее могли быть достижения? Антонина, словно читая ее мысли, уныло подтвердила:
– Личной жизни нет. Карьеру не сделала. Во всем полный ноль! Ты это понимаешь?
Она спрятала лицо в ладонях.
Но Люська энергично замотала головой.
– Постой, постой… Не пори чепухи. Лучше вспомни, где и когда тебя похвалили за дело? И давай будем есть торт!
Отыскать что-то такое в младенческом прошлом было, конечно, заданием невозможным, и Люська пожалела, что завела этот опасный разговор. За окнами было темно. До дому добираться далеко. Вообще пора было ставить точку. Но Антонина вдруг выдавила:
– На четвертом курсе похвалили. За оригинальную лабораторную работу.
Обе замолчали. Уцепиться, действительно, было не за что. Антонина поплелась за тортом, безрадостно водрузила его на стол, налила чаю и отвалила Люське большущий кусок. Люська стала есть, но нахваливать не спешила, и, когда Антонина попробовала, ей все стало ясно.
– Ну и дрянь же! Выбирала-выбирала и выбрала…
Тут у нее на глазах показались слезы, а этого Люська уже вынести не могла.
– Слушай, – решительно и воодушевленно сказала она. – Если все так плохо, и торт, и вся жизнь, давай посмотрим на это иначе. Нет ли здесь какой-нибудь ошибки?
– Чьей? Моей? Тут и смотреть нечего. Есть, конечно.
– Нет… Видишь ли, может быть, есть какой-то кармический сбой, может, генетически закодированная ошибка, о которую и спотыкается все хорошее в твоей жизни? Если найти такую ошибку, можно все изменить.
– Как это изменить? – удивилась Антонина. – Как можно что-то изменить в прожившем жизнь человеке? Чушь какая-то.
– Изменить можно все! – обиженно и авторитетно заявила Люська, словно что-то знала. И с ненавистью глядя в наивные глаза подруги, твердо сказала: и эту ошибку мы начнем искать.
Антонина крутилась по комнате, и со стороны это выглядело бесцельно, – то кресло поправит, то отодвинет торшер. Стрелки часов приближались к условленному часу, и она, несмотря на то, что старалась все время дышать на счет, волновалась все сильнее. Крепло сомнение: откуда Сажиной может быть что-то известно про такие дела? Работает в художественной галерее, а до этого была серой музейной крысой, не то что сейчас, когда она прямо расцвела на глазах, стала яркой, откуда-то взялись небрежные манеры. Про себя научилась говорить снисходительно-насмешливо: «Ну да, богема. Что с нас возьмешь?» В таком духе. Но Антонина ясно слышала за этим гордость, и это было как укол в сердце.
Сажина пришла пунктуально, и когда вешала на вешалку пальто, неожиданно раздался бой часов.
– Во, гляди! Ожили! В самый подходящий момент.
И радостно засмеялась, потирая озябшие руки и проходя внутрь. Антонина топталась рядом и испытывала смешанные чувства.
– Значит, так. Времени у меня мало, потому что вечером презентация выставки Милевича. Помнишь, я тебе рассказывала? Очень талантливый мальчик… Мне надо быть пораньше. Так что давай начнем.
Она вытащила из сумки бумажный пакетик и сунула Антонине в руки:
