Отвращение подкатило к горлу Петра Ильича, и он быстро выключил телевизор. Потом обвел глазами комнату и представил, как бы она выглядела без телевизора. Это была тяжелая картина. Несколько минут Петр Ильич колебался, вновь и вновь напрягая мозги в поисках менее радикального решения. Но ничего не нашел. Необходимо было избавиться от гада, дергавшего его, как марионетку, за ниточки нервов, когда только вздумается, нагло возомнившего, что он в жизни главное.
Петр Ильич подошел на минутку к окну и затих.
«Вот он, воздух», – неторопливо подумал он. Без воздуха нельзя. В подтверждение этому он перестал дышать, но долго не выдержал и с шумом вдохнул. Задрал голову и посмотрел на небо. Воздух и небо были для него одно и то же. Предмет высокий и не совсем понятный. Потому что содержал в себе столько чистоты, сколько ее не было больше ни в чем. Когда совсем уж допекало то, что он считал грязью, – газеты и передачи, бесконечные выборы, цветущий дурным цветом бизнес, в конце концов, его собственный быт, однообразный и необъяснимо унылый, – он поднимал глаза вверх и упирался в небо. Удивительно, но это ему возвращало точку опоры. Небо всегда помогало. Не то небо, к которому обращаются с помощью нарочито возвышенных слов, а то, наверняка даже одушевленное, что состояло из многих километров уходящего ввысь воздуха, которым можно было дышать, из далеких разбрызганных звезд и неясной светящейся мути, и которое делилось на слои разного оттенка: атмосфера, стратосфера, ионосфера.
Петр Ильич собрался с силами. Одевшись, решительно подошел к телевизору, сдвинул в сторону, подхватил обеими руками снизу и потащил вон. Во дворе у подъезда курили трое.
– Помочь? – спросил один, но Петр Ильич коротко отказался и поволок телевизор дальше. Курившие проводили его взглядами. Не обращая ни на кого внимания, он направился не к дороге, где была троллейбусная остановка, и не в сторону других домов, а пошел к горке, с которой дети катались на санках. Нести в гору было тяжело, но Петр Ильич не остановился на полпути, втащил-таки телевизор на горку и поставил на снег. Потом отдышался, поправил шапку и шарф и стал толкать аппарат к тому краю, с которого никто не катался, потому что он круто спускался в темный овраг. Рыхлый снег мешал скольжению, и приходилось прилагать большие усилия, чтобы предмет сдвинулся. Но когда, наконец, телевизор поддался и по лысому склону полетел, переворачиваясь, вниз, Петр Ильич испытал нечто близкое к счастью.
Он посмотрел в жерло оврага, отряхнулся и в это время услышал:
– Ну ты, дед, даешь! В магазине бы тебе испорченный телек на новый обменяли! Петр Ильич вздрогнул и оглянулся. Неподалеку, чуть ниже его, стояли те трое, которых он видел у подъезда, и с любопытством, сопровождаемым улыбочками, следили за ним. Один из них, тот, что говорил и стоял ближе других, был молод и имел соответствующее своему возрасту нахальное и нежное лицо.
– Во-первых, не дед, во-вторых, телевизор не испорченный, а в-третьих, не ваше дело! – резко сказал Петр Ильич.
– Круто-ой, – снизив тон, уважительно протянул нахал. А его приятель постарше и попьянее, все порывавшийся что-то сказать и не могущий преодолеть в себе невидимой преграды, наконец, заплетаясь, изрек:
– А чего эт-то вы х-хорошей мебелью кидаетесь?
Третий молчал, хитро глядя исподлобья. Петр Ильич мельком бросил на них взгляд и в третьем узнал своего соседа Бубнова. Только что он хотел брезгливо обойти эту тройку, но теперь пришлось кивнуть. Бубнов важно ответил, посторонился, и путь был свободен.
Петр Ильич торопливо шагнул мимо и той же дорогой вернулся домой. В комнате было тихо, что он отметил с особым удовольствием. От телевизора остался столик, сиротливо белел светлой столешницей, контрастирующей с остальной мебелью. Петр Ильич быстро прикинул, для чего он мог бы теперь пригодиться, но хорошего варианта не нашел. Писать на нем было бы неудобно, да и нечего было писать. Для еды тоже не годился. Можно было закрыть его скатертью и поставить вазу, но от этой мысли Петр Ильич только сказал себе вслух: «Дурак». Ведь не для создания же уюта он избавился от телевизора. Решение, как применить столик, должно было быть столь же глобальным. Поэтому пока он оставил это на потом.
