Внизу неподалеку от дома дрожал на троллейбусной остановке Владимир. Дул холодный ветер, с голубого неба срывался снег, а троллейбуса все не было. Владимир жалел, что ушел из теплой квартиры, никто ведь не гнал, если не считать проклятую врожденную интеллигентность, – каких только неудобств она ему не принесла. Когда мрачных мыслей собралось чересчур много, троллейбус, наконец, появился и, вопреки предчувствию, не был переполнен. Удалось даже занять место у окна. Уже от одного этого мигом стали согреваться ноги. Троллейбус двинулся, и проезжая мимо дома, где остался Аникин, Владимир с наладившимся настроением, ощущая небольшую радость, мимолетно посмотрел на окна Аникина. В это время одно из них резко распахнулось настежь и из него вывалилась, – иначе не назовешь, именно вывалилась в воздух, – какая-то тяжелая птица со странными крыльями, которыми тут же стала усиленно работать. Птица сделала круг, неуклюже и быстро переместившись на другую сторону по ходу троллейбуса, в результате чего Владимир тоже спрыгнул со своего места и бросился к противоположному окну. Толкая пассажиров и нагибая голову, чтобы рассмотреть, что творится в небе, он увидел, как допотопный птерозавр, – а это был именно он, – повисев на одном месте, словно определяясь с местонахождением, вдруг сделал выбор, решительно и широко замахал крыльями и пошел забирать все выше, ориентируясь на сторону, противоположную солнцу, то есть строго на север.
Степа писал стихи, и вдохновение было для него важнее воздуха. Но, коварная штука, оно редко его посещало. Из-за этого стихи не писались или получались плохие. Степа смотрел в окно и задумчиво кусал конец карандаша. Он любил писать карандашом, но все его карандаши были обкусанными. Это было свидетельством творческих мук.
Старые друзья, мнением которых Степа обычно дорожил, литературной деятельности не одобряли. Вова Кривошеев, плечистый, коротко стриженный, по-сегодняшнему продвинутый, язвил:
– Занялся бы ты лучше чем-то настоящим.
У него самого все было настоящее: работа как работа, отдых как отдых. А вот писанина, смешивающая два этих предмета в один, возмущала и казалась ему противоестественной.
Митя был тоньше. Он ходил на выставки, много читал и любил послушать, как Степа декламирует нараспев, хотя, правда, мог вдруг посреди стихотворения и зевнуть.
Наедине с собой Степа честно признавался, что стихи теперь никому не нужны. Даже лучшим друзьям. Единственным человеком, который по-настоящему ценил поэзию, был, как ни странно, Сердобов. Встречи с ним происходили регулярно и затягивались надолго, потому что отвязаться от Сердобова было невозможно. В последний раз Степа шел по улице с единственным желанием – только бы не встретить его. Но встретил. Сердобов еще издали увидел его, решительно отделился от пивного ларька и с радостной улыбочкой пошел навстречу. Степа захотел свернуть в сторону, но опоздал. Они провели вместе весь вечер. Сначала долго стояли под большим щитом рекламы французских красок для волос «Лореаль» с изображением улыбающейся блондинки, и Степа с жаром убеждал, что сегодня не может, курсовая на носу, но Сердобов улыбался и держал его за рукав, вовсе не думая отпускать. А потом потащил к себе. Там все пошло по привычному сценарию: сначала Сердобов говорил и пил, говорил много и быстро, заставляя себя слушать, а когда устал, потребовал стихов. Степа неохотно вытащил тетрадку, которую всегда носил с собой, и стал вполголоса читать:
Читал он невыразительно, как пономарь, при этом краем глаза наблюдал. Сердобов был благодарным слушателем, – не перебивал, от избытка чувств закрывал глаза и сдержанно вздыхал.
– Что у тебя общего с этим алкашом? – спрашивали Вова с Митей.
Он пожал плечами, а действительно, что? Он и сам не понимал. Сердобов когда-то был художником, но об этом уже не помнили. Теперь он сделался никем. И с ним никто не считался, ведь он был просто тенью самого себя.
Сердобов посмотрел на него острым взглядом и сказал:
– В следующий раз я тебе расскажу, почему пью. Тебе же, наверно, интересно? Сам понимаешь, человек ведь, когда рождается, не пьет. И пока растет, не пьет. А когда вырастет, то потом уж как у кого… Ручаться нельзя. Так и ты. Не будь умным. Вот стукнет твой час, и случится. Так что не зарекайся.
Степа выслушал тираду в ироническом настроении. Он был скептиком и во всем сомневался. Это в нем прекрасно уживалось с поэзией, просто было чертой характера.
