– Ничего, пока дойдем, поговорим. Движение – это даже хорошо, оживляет мысль. Помните перипатетиков? Они тоже ходили, ходили, и хорошо думали при этом.
Аникин не помнил перипатетиков и хмуро молчал.
Тротуар, по которому шли, сужался и кривился, так как был проложен по небрежно засыпанной кабельной траншее. Идти было неудобно, но Аникин скорость не снижал, решив если не оторваться от назойливого незнакомца, то, по крайней мере, хотя бы уморить его бегом. Однако интерес того к проблеме сна был, по-видимому, действительно глубок, поскольку мужчина и не думал отставать.
– А вам вообще снятся сны? – поинтересовался он, с живейшим любопытством заглядывая Аникину в лицо.
– Нет. Но раньше снились, – бросил Аникин и почувствовал, что ему стало жарко.
– Как так? – изумился незнакомец. – Перестали сниться, что ли? Такое возможно?
Он внимательно смотрел на него, как смотрит биолог-исследователь на плавающую в питательном растворе инфузорию-туфельку, – такое чувство вдруг возникло у Аникина.
– Может, вы их просто забываете? Такое бывает, когда происходят нелады с памятью. У вас случайно нет признаков атеросклероза?
– Нет! – крикнул Аникин и с тоской подумал: «Вот и он раскусил. Как ни крутись, старость». Он досадливо дернул головой, неловко повернул вбок корпус, желая слегка отстраниться от собеседника и, внезапно поскользнувшись, затанцевал на месте, схватился за воздух и, не удержавшись, с размаху грохнулся на скользкий кривой тротуар. Падение было роковым, потому что он сильно повредил ногу. Ее пронзала нестерпимая боль всякий раз, когда он пытался подняться.
Сокрушенный незнакомец с готовностью захлопотал возле него, схватил за рукав и попытался поднять, потом помог добраться до засыпанной снегом скамейки рядом с домами и вызвал по мобильному телефону «Скорую».
Машина появилась так быстро, как будто ждала за углом. Молодой врач с усталым лицом, сильно гнусавя, заявил:
– Перелом. Едем в больницу. – И стал накладывать шину.
Незнакомец неожиданно спросил: «А я могу с вами поехать?»
– Ес-сес-но, – простуженно просвистел врач, не подняв головы.
Аникин был возмущен, но молчал, тем более что нога болела все сильнее.
Кое-как доехали до больницы. В какие-то моменты Аникин бывал даже благодарен незнакомцу, когда тот вовремя поддерживал его, протягивал руку, подавал «дипломат», но в глубине души застряло одно: «Вот привязался…»
В огромной больнице, напоминающей скорее большой завод, чем лечебное заведение, незнакомец развернул свою деятельность по оказанию помощи Аникину еще больше. И Аникин уже из одних моральных соображений не имел права питать к нему злых чувств.
На «Скорой» же Аникина с толстой загипсованной ногой и не отходящим ни на шаг незнакомцем привезли домой. Незнакомец помог подняться по лестнице и вошел в квартиру.
Когда, раздевшись и разувшись, оба перекочевали из прихожей в кухню и расположились рядом с плитой и чайником, Аникин, наконец, уже без всяких сомнений воскликнул:
– Послушайте! Давайте, наконец, познакомимся!
Оба с удовольствием пожали протянутые руки.
Незнакомца звали Владимир. Он наотрез отказался от чая, вдруг почувствовал себя неудобно в чужой обстановке, стал скованным и заторопился домой.
– Может, заглянете еще как-нибудь? – с надеждой спросил Аникин. Ему стало грустно от предстоящего одиночества.
Владимир неуверенно кивнул и ушел.
Странные ощущения принесла сломанная нога. Перестав выполнять свойственную ей функцию, она сделалась не то чтобы ненужной, – ненужной не может быть никакая часть целого, ибо какое целое без своих частей! – а стала как бы получужой, непонятной, неизведанной. Видя перед собой вытянутый поверх одеяла нелепый придаток к своему натренированному, отлично действовавшему организму, Аникин перестал узнавать себя. Это был он и не он в одно и то же время. Мысли были те же, что всегда, привычки тоже, а вот мироощущение видоизменилось. Только сразу невозможно было разобраться, в какую сторону. С подспудным беспокойством Аникин задремал, и ему приснилось, что он – это вовсе не он, а огромная давно вымершая птица под названием птерозавр. Тяжелая, она ловко летала, высматривая с высоты что-то, чему не было во сне объяснения, потом шлепалась на землю, распугивая неуклюжим приземлением окружающую мелкую живность и шумом крыльев заставляя обратить на себя внимание пасшихся неподалеку высокомерных динозавров. Но даже этих динозавров, а уж других зверей и подавно, он презирал. Они совершенно ничего собой не представляли. Паслись и только. Они могли существовать только здесь, вписанные в незатейливый, немного пустынный пейзаж. Их пейзаж. Другое дело он сам. Он ведь летал, отрывался от земли, видел то, что за горизонтом. Он чувствовал в себе много сил и мог бы, наверно, перелететь через океан. Но было одно «но». Его полеты не были совершенны. Связь тела и крыльев не способствовала совершенству, так как тело было слишком тяжелым, а вместе с крыльями и ногами – лишено обтекаемых форм. Трудно было всем этим управлять в полете, болела голова.
