— Давай оставим так… — показал Володя на камень. — Твоя мать, — проговорил он, помолчав, — рассказывала предание о Зузанке и уланах… Тогда она говорила, что тут текут чудесные слезы… И это до тех пор, пока все люди на свете позабудут слезы горя и останутся лишь слезы радости и счастья… Оставим камень, Томаш! Смотри, как мы привалили его, вода течет меньше… Пусть все ваши люди узнают, что Мадленкина страшная гибель была не напрасна… что камни с могил бойцов закрывают путь слезам горя и унижения…
Они постояли еще минуту и медленно пошли.
— Утром надо быть на месте, поспешим, — сказал Володя, когда они были уже под Струнгой и увидели возле знакомой скалы обеспокоенных товарищей. — А сюда скоро вернемся… С Советской Армией! — И он посмотрел в сторону вершин, за которыми усилилась орудийная пальба.
Снег уже сошел повсюду, и только в этой долине, обращенной на северо-восток, он еще сверкал сказочной белизной. Здесь было царство зимы. Человеческие следы лишь кое-где пересекали белый склон, к которому прилепился желтый домик под черепичной крышей. На опушке леса виднелись строчки следов зверей, напоминавшие неровные стежки на старинном домотканом полотне.
Домик с желтыми стенами и красной крышей под сенью старых елей казался большим мухомором. За домом журчал прозрачный ручей, вдоль которого карабкались вверх по склону и исчезали за поворотом рельсы узкоколейки.
На поврежденной ударом молнии верхушке ели пел серый дрозд. Немного пониже две синицы клевали повешенную на ветке шкурку от сала. Они оживленно щебетали, и казалось, что сверкающее на чистом небе холодное солнце вызывает у них весеннее настроение. Весна и в самом деле приближалась, а за горами грохотали орудия.
Война пока что обходила стороной этот глухой уголок, и даже снег на этих нескольких квадратных километрах сохранился нетронутым — белизну его не нарушили ни чужие солдатские сапоги, ни лыжи альпийских стрелков, ни танки или мотоциклы. Но сейчас немецкие солдаты, словно злые и назойливые осы, рвались сюда с севера и юга. Из последних сил, возможно, не осознавая еще близкого конца, стремились они на своих танках с драконьими и волчьими головами на башнях захватить и это «жизненное пространство» — островок свободной земли, заснеженную долину, которая оставалась партизанской территорией.
Желтый домик напоминал железнодорожную станцию; на стене его висел щит с рожком, свистком и лопатой. Из дома и в самом деле вышел железнодорожник. Он застегнул шинель, пригладил седые усы и долго глядел на рельсы, исчезавшие за скалистым поворотом. Потом взял стоявшую возле скамьи палку, начертил на снегу свою фамилию «Папарчик» и подошел к собачьей конуре.
«Пора бы им прийти», — подумал он и свистнул.
Из конуры вылез лохматый Дунчо, потянулся, зевнул и завилял хвостом. Папарчик почесал ему голову, похлопал и вздохнул:
— Одни мы с тобой, друг, будто сироты.
Пес уставился на него умными глазами и потерся боком о его ногу.
— Все ты понимаешь, Дунчо, — сказал Папарчик, — вот только говорить не можешь.
«И правильно, что я отправил своих к сестре, — подумал он. — Там с людьми им легче выдержать. И у меня руки развязаны».
Ему было неспокойно, пока жена и дочь с внуком оставались здесь. От ужаса замирало сердце, стоило лишь подумать, что будет, если, сняв партизанские дозоры, сюда нагрянут немцы и застигнут его врасплох. Одному-то проще, в случае чего успеет удрать. Вон за ручьем лес — рукой подать. Куда хуже было бы спасаться всей семьей. Это уж точно. Что б он мог сделать? Немцам распрекрасно известно, что партизаны пользуются поездом, знают они и о нем, Папарчике. Уж немцы его не помиловали бы, да он и не стал бы просить пощады. Ни за что.
Он огляделся по сторонам. За горами гремели орудия, высоко в безоблачном небе сверкающей точкой плыл самолет.
— Русские… — с надеждой выдохнул он. — Скорей бы приходили. — «И охота еще немцам воевать, — подумал он, качая головой. — Уж сколько тысяч километров назад отдали… А все им неймется, еще и в горы лезут».
Ветерок донес с края долины, где уже оголились склоны и косогоры, запах оттаявшей, ожившей земли. Папарчик глубоко вздохнул и улыбнулся. «Близится весна, скоро и войне конец. Наконец-то заживем по-человечески».
Он из-под ладони оглядел склоны гор:
— Снега много навалило. Мало сена будет. — И махнул рукой. — Обойдемся. Лишь бы немец не вывозил на запад. Без воров и малым обойдемся.
Вдруг ему почудился стук приближающегося поезда. Он поспешил в дом, снял с плиты большую кастрюлю с картошкой. Каждый день варил он полную кастрюлю картошки и потом на поезде отвозил к партизанским дозорам, чтобы те поели горяченького.
Папарчик взял кастрюлю и вышел. Поезд на самом деле приближался.
— Хорошо, что Грубош в паровозе толк знает, — улыбнулся он, — все ж помощь.
Паровоз с вагоном, в котором прежде в летние месяцы возили туристов в курортный поселок в горах, остановился как раз перед Папарчиком.