Папарчик закрыл глаза. Раньше жизнь представлялась ему цветущим лугом за ручьем, яблоней в весеннем наряде возле дома, теленком с белой мордочкой и блестящей шерстью, глотком домашней водки с горечавкой, женой, кастрюлей супа с клецками, внуком в зыбке, пением дроздов и щеглов, горстью спелой земляники или орехов. Теперь же жизнь виделась ему в образе бессильной больной старухи. Лежит она одна-одинешенька в незапертой лачуге, а за стенами кружат голодные волки. Вот-вот ворвутся, прикончат ее не сразу, а будут рвать на куски, вот страх-то…
«Жить… Остаться бы жить, — со вздохом подумал он. — Пускай даже не человеком, кем угодно, пусть кротом, да что там кротом — лягушкой, змеей, любой тварью стать, жить бы только…»
Стрельба зловеще приближалась, он понимал, что не видать ему жизни даже червем, не то что кротом. Похоже, конец пришел… Да… А они пили за него как за министра путей сообщения. Как же теперь Ганка, жена, внук? А Дунчо, вот, должно быть, будет выть, когда хозяин не вернется. Всякая мразь в деревне выживет, а его немцы замучают до смерти и зароют в одной могиле с другими. Внук даже не будет знать, куда цветы принести.
«До чего же глупо, — подумал он, — что человеку больше всего хочется жить, когда он теряет всякую надежду. Как клещ цепляется он тогда за жизнь, изо всех сил держится за нее».
В землянку вбежал Грубош.
— Будем раненых вывозить, — крикнул он, — санки на всех заготовлены.
Папарчик вскочил. Все сразу пришло в движение. Партизаны и легкораненые бойцы стали выносить своих беспомощных товарищей и укладывали их на санки, а потом впрягались в них и тащили прочь.
Хорошая идея дорога, а этой просто цены не было. Едва караван с ранеными тронулся, немцы прорвались к землянкам. Но стрельба доносилась и из-за горы, с севера. Слева круто уходила вверх гора, а справа была дорога с узкоколейкой.
«Куда же теперь? — подумал Папарчик. — Спуститься разве в долину к поезду?»
Он остановился, посмотрел вниз направо и махнул рукой. Нет, пожалуй, там могут быть немцы. И понял, что немцы повсюду, они перекрыли все пути, все, до последней лесной тропки.
Стрельба раздавалась уже со всех сторон, и Папарчик ощутил еще большую беспомощность и страх. «Держись, — убеждал он самого себя, — спасения ждать неоткуда». Как странно. Будет всходить и заходить солнце, весной бекасы будут тянуть свою песню на вечерней зорьке, осенью форель пойдет в горы на нерест, корова отелится, будут кудахтать куры, может быть, дочка все же выйдет замуж, но все это будет уже без него.
Сердце его болезненно сжалось, в голове мелькали мысли одна мрачней другой. Уж лучше сразу принять пулю, слава богу, есть еще у него. Коли от смерти не уйти, пусть она будет легкой. Раскаленные кочерги и гвозди, кожаные плетки со свинчаткой, ножи и зажигалки, горящие сигареты в веки, иголки под ногти, удары кованых сапог в живот и, наконец, последний удар прикладом в затылок. Обо всем этом он слышал не раз, и сейчас это приводило его в ужас.
Наверное, только музыкант с абсолютным слухом сумел бы определить по грохоту орудий, взрывам гранат и трескотне пулеметов и автоматов, что же происходит вокруг этой заснеженной долины. Звуки выстрелов и разрывов переплетались, сливались и разделялись, как многоголосое эхо весенней грозы. И все-таки эта страшная музыка придала Папарчику немного смелости: значит, наши еще держатся и бьют немцев.
Грубош на бегу задержался у ветхих дровней, на которых Папарчик тащил Порубена, и выругался.
— У них снарядов для пушки нет.
Оглядев белый склон, во многих местах уже почерневший, он сказал:
— Спустимся с ними к поезду.
— А немцы? — шепотом выдавил Папарчик.
— Стрельба намного ниже, — неуверенно ответил Грубош. — Ну, пошли, министр. И я с вами прокачусь.
Когда вниз по склону один за другими стали спускаться санки, солнце уже почти скрылось за горами.
Тяжелые дровни Папарчика на дубовых полозьях прокладывали путь, за ними скользили санки поменьше. Вскоре все благополучно спустились в долину. Бойцы помогли раненым забраться в вагон.
Папарчик поднялся на паровоз. Странно, что Гажика нет на месте. Почему он бросил паровоз? Но, выглянув из окошка и присмотревшись, он увидел пробоины на поверхности котла. Грубош тоже увидел простреленный котел и махнул рукой. Теперь все. Без паровоза им крышка. Некоторое время он вслушивался в приближающуюся стрельбу, потом с винтовкой в руке быстро поднялся по железным ступеням в кабину.
— Ребята, приготовить винтовки! — крикнул он с напряженным лицом.
— Вот не повезло. — Папарчик покачал головой. — А ведь всех могли бы вывезти. Двадцать жизней!
— Будем ждать и отстреливаться, — бросил Грубош. Тут на склоне мелькнули какие-то фигуры. Они залегли на опушке и открыли огонь вниз вдоль долины.
— Наши! — воскликнул Грубош. — Только мало их!
— Эй, вы, в поезде! Чего не стреляете? — донесся оттуда голос майора Янчуры, и, когда из-за поворота выскочило с десяток немцев, из вагона дали залп партизанские винтовки. Усилилась стрельба и с опушки, и трое немцев повалились в снег. Остальные, продолжая отстреливаться, отошли.