«Возлюбленный мой, любимый, дорогой мой мальчик, я не помню, как я добралась до дому, но когда пришла в себя и все вспомнила, я увидела себя рыдающей на диване…» — так начиналось первое письмо. «Сейчас уже немного лучше. Ничем горю не поможешь, как-то надо жить. Все беспокоятся обо мне. Папа принес вчера букет изумительных красных роз, и в комнате у меня пахнет, как в розарии. Но какой уж там розарий без тебя! Не тревожься обо мне, мне уже легче. Знать бы только, где ты теперь, что делаешь, знать бы, что у тебя все хорошо, что ты здоров и бодр и с любовью думаешь о своей жене Эли…
Сегодня я стащила из свято хранимого папой запаса сигар три штуки, непременно надо было подкупить почтальона, а деньгами я не решалась. Теперь почтальон обещал каждое утро, сворачивая с Принц-Луи-Фердинандштрассе, делать мне знак, если, конечно, есть письмо. И тогда я понесусь к нему навстречу — и твое письмо будет у меня в руках по крайней мере на пятнадцать минут раньше! Вечером я во всем призналась папочке, он хотя и не рассердился, но нахмурился. Много позднее, когда я думала, все уже забыто, он сказал, что почтальону и одной сигары хватило бы.
Тут я впервые после Потсдама рассмеялась. Но моему доброму папочке, видно, совсем не до смеха. Теперь он спрятал от меня два последних ящика со своими «Суматрами».
Любимый мой, сегодня почтальон свернул на нашу улицу, сделав большой крюк, чтобы я его увидела. Но руки не поднял и с опущенной головой вошел в ближайший дом. Он, разумеется, не мог так опечалиться, как опечалилась я. Не сомневаюсь, с каждого привала, где есть железнодорожная станция, ты шлешь мне привет и завтра в мою комнату прилетит полдесятка листочков. Ужасно представлять себе тебя где-то, где все незнакомо и отовсюду грозит опасность. Должна повторить то, что ты не раз от меня слышал в Потсдаме. Ненавижу войну с такой силой, что слов не нахожу. Ненавидела бы ее, даже если бы она не отобрала тебя у меня. А сейчас к ненависти присоединяется неутихающая мука. Весь мир в огне, все народы должны отдавать своих сыновей потому, что кучка наших правителей этого захотела. Неслыханный позор: ведь живем мы в двадцатом столетии! Война идет уже два года, а если присмотреться, так она только сейчас начинается по-настоящему. Любимый, не сердись за эти горькие строки. Иногда, читая газеты, черные от имен погибших, я думаю: как допускают такое? Почему никто этого не остановит? Тем, кто всему верит, легче, конечно. А я, ты ведь знаешь, очень тяжко все это переношу. Прошу, прошу тебя, пиши. Меня снедает вечная тревога о тебе. Сейчас так много плохого везде… Но я люблю тебя, Ганзель мой, бесконечно люблю, я умру, если с тобой что случится. Ах, все вздор… Дай я расцелую тебя, мой дорогой…»