Я догадывался, что обер-лейтенант Тамм выполнил угрозу, но не решался высказать вслух догадку, ставшую уже уверенностью. Она заметила мое смятение и подошла еще ближе.
«Вы что-то утаиваете от меня? Почему?»
«Фройляйн Вальсроде, боюсь, что его застрелили».
Она молча смотрела на меня. Губы у нее дрожали, но она сдерживалась. Медленно опустилась в кресло, тихо произнесла:
«Быть может, расскажете?»
Я все рассказал. И то, что Ганс назвал свой дневник завещанием. Она сидела передо мной, глаза ее были закрыты, но она не плакала.
Когда я кончил, наступило долгое молчание. Потом она встала, взглянула на меня, сказала:
«Благодарю вас, дорогой друг! Благодарю!» — прошла мимо и вышла из комнаты.
Я ждал. Она не вернулась. Ждал долго. Никто не приходил.
Тогда я тихо, на цыпочках, вышел из комнаты и из дома.
— Прошло еще несколько недель. Эльфрида не давала о себе знать. О смерти Ганса я получил подтверждение и от Альберта Мергеса. Он прислал открытку, в ней была строчка: «Да, Ганса больше нет, и Тамма тоже».
Это было странно, крайне странно. Мертва не только жертва, но и сам убийца мертв.
Однажды ко мне постучался неожиданный гость. В комнату вошел профессор Вальсроде. Меня бросило в жар и холод; его приход не означал ничего хорошего, в этом я не сомневался. Старик был чем-то чрезвычайно взволнован, он пришел просить меня о помощи. Если кто и может предотвратить огромное несчастье, то это только я, сказал он.
Несмотря на тяжелый удар, дочь его внешне такая же, как всегда, но поведение ее совершенно непонятно, сказал профессор. Она вдруг стала регулярно посещать все службы протестантской церкви, хотя известно, что гестапо регистрирует всех, кто там бывает. Дочь нисколько не посчиталась, пожаловался профессор, с тем, что он, отец, все-таки главный врач городской больницы. Невзирая на предупреждения и уговоры, она продолжает ходить в эту церковь. Но это, в конце концов, еще не самое страшное, хотя Эльфрида ему, и не только ему, заявила, что она отнюдь не стала религиозной, но своими посещениями именно этой церкви желает открыто выразить протест против царящего в стране варварства. Гораздо, гораздо опаснее, однако, и чревато самыми неожиданными последствиями то, что она делает в последние дни…
Слух об этом с молниеносной быстротой пронесся по городу, вся родня взбудоражена. Многие уже отдалились. Надо думать, что вопрос его, профессора, отставки от руководства больницей — дело дней.
Он обеими руками закрыл лицо.
«Можете вы ее понять? Разве это не безумие?»
Я спросил профессора, говорил ли он с дочерью.
«Говорил, говорил! Она должна показать, заявила мне она, что не принадлежит к тем, кто ничего, кроме горя и несчастья, не приносит людям. Мужество, говорит она, мужество надо демонстрировать, а если придется, то и жертву принести. А зачем? Она верит, что ее пример пробудит в других мужество и готовность жертвовать собой. Без конца повторяет: нужно что-то делать, нельзя оставаться в стороне. Я разорен, я конченый человек, мы все погибнем!»
Я понимал Эльфриду лучше, чем ее отец, но тоже считал такого рода протест довольно-таки своеобразным. Разумеется, глухое терпение и молчаливый уход в сторону для нее теперь невыносимы. Профессор Вальсроде чуть-чуть оживился, когда я сказал, что, и по-моему тоже, действовать так, как его дочь, бессмысленно и бесцельно. Она ошибается, если думает, что выбрала правильный способ борьбы.
«Приходите, поговорите с ней! Как можно скорее!» Он схватил мою руку и заклинал повлиять на дочь, попытаться, как он выразился, воззвать к ее благоразумию.
На следующее утро я не застал Эльфриду дома. Оставил коротенькую записку, в которой просил ее не выказывать протест в неумной форме; здесь все надо делать обдуманно и нацеленно. Вечером у меня уже было письмо от нее. Я так хорошо его помню, что сегодня еще могу повторить все слово в слово.