— Ну а дальше? Кто-нибудь из вас раскаялся? — спросил я.
— Раскаялся? — воскликнул Франц Ушерт. — Меньше всего, вероятно, нацист Мильц. В первый же час, когда комиссар предложил чай и сигареты, кое-кто из нас готов был зареветь. Мы не могли постичь того, что нас приняли не как врагов. Я рассказал комиссару об обстановке в дивизии, и мне было разрешено обратиться с воззванием к нашим солдатам. Наконец-то я мог открыто говорить обо всем и, не таясь, сказать своим товарищам, как им надо поступить. Надеюсь, что многие последовали моему совету и сдались в плен.
— А что стало с Эльфридой Вальсроде?
Франц Ушерт ответил не сразу.
— Полагаю, что она нашла единомышленников. И, я уверен, проявила больше мужества и решимости, чем многие наши мужчины.
— Вся надежда на таких людей, как Эльфрида Вальсроде, — сказал я. — Они могут спасти, и они спасут наш народ. Пока люди, подобные ей, живут и борются в Германии, еще не все потеряно.
— Жертва, принесенная Гансом, не была напрасной. Его поступок пробудил в нас эту страсть и силу сопротивления.
— То, за что погиб Ганс Шпербер и борется Эльфрида Вальсроде, победит, и победит непременно!
Вероятно, уже перевалило далеко за полночь. За деревьями пробивался первый снег зачинающегося утра. Мы медленно двинулись назад, к баракам…
Лето 1943 г.
Ночь, кругом черно, из окопов ничего не видно, завтра битва, и в ожидании ее солдаты не спят, вслушиваются в тишину, мысль о завтрашнем наступлении вызывает и страх, и надежду, и волнение. Думая об атаке, они видят поле, прошиваемое огнем. Интересно, а когда ранит, больно? Говорят, что не сразу, чуть погодя. А уж совсем дело плохо, браток, если ранит в живот. Так что не рубай перед боем. Ну а коли решился — не жалей, трескай до отвала. Оно, конечно, верно, — момент исторический, да тебе-то за эту историю дорого приходится платить. Такова уж солдатская доля. Интересно, кто пойдет первым? Ясное дело, первый полк и первый батальон…
В окопах роты Радвана капрал Граля свертывал самокрутку.
— Боишься? — спросил он сидящего рядом Козица.
— Чего бояться-то?
— В двадцать лет о смерти не думаешь. А я думаю о жене.
— Самое милое дело, — заметил Кшепицкий, — спать до самого наступления.
— Я так верю, — вставил Шпак, — что мы уцелеем. Предчувствие у меня такое. Должна же быть на земле справедливость…
Послышался смех.
— А ксендзу помолился? — беззлобно спросил Оконский.
— Помолился, — серьезно ответил Шпак, — очистил душу…
…Когда Вихерский вошел в блиндаж, Радван рассматривал фотографию Ани.
— Ты официально, как офицер штаба, — спросил он, пряча снимок в карман, — или в частном порядке?
— Скорее в частном. — Он сел и вытащил из кармана флягу.
— Знаешь, как это выглядит на деле? Десять раз пришлось оперативному переписывать проект приказа…
— Берлингу хочется, чтобы крещение прошло хорошо…
— Да. Мы наступаем на узком участке Ленино — Сысоево, но, насколько можно судить, неприятель глубоко построил оборону… Данные, правда, неточные…
— Точными данными, — саркастически заметил Радван, — будут располагать историки. Они-то и скажут вам, что было не так. А оборона у немцев действительно что надо. Интересно, — добавил он, — как пройдут танки через эту заболоченную речушку…
— Как-нибудь пройдут…
— Как-нибудь, как-нибудь, — передразнил он. — На занятиях ты нас учил по-другому.
— Командующий обо всем говорил подробно… Разве можно предугадать ход сражения?
— Все же, — сказал Радван, бросив взгляд на немецкие окопы, — приятно сознавать, что они там сидят и боятся. Знают, что готовимся к наступлению, только не знают когда. Теперь они не те, что в тридцать девятом, нет уж той спеси и уверенности в победе. Видишь ли, в сентябре они были для меня недосягаемы. А теперь чую, что доберусь до них. Что я не хуже.
— Перед атакой, — Вихерский кисло улыбнулся, — можешь побеседовать об этом с солдатами. Постарайся заснуть, время есть.
Но для роты Радвана битва началась раньше, чем для других подразделений дивизии. Начало артподготовки было назначено на 8.20, но около шести командир батальона майор Ляхович получил приказ провести разведку боем.
В будущем те, кто уцелеет, и те, кто здесь никогда не был, будут анализировать сражение, обоснованность приказов, правильность решений, точность исполнения. А 12 октября на рассвете можно было лишь оценивать степень трудности принимаемых решений. Разведка боем означала, что в атаку придется идти после короткой, пятиминутной артиллерийской подготовки и удержаться до начала собственного наступления. Ляхович бросил нечто вроде «разнесут мой батальон», быть может, добавил, что думает об этом приказе, и решил, которая рота…